ГоловнаЗворотній зв'язок

Дэйтрейдер- от Ямы к ПК

Великие времена

В

 "черный понедельник" я находился вдали от тортовой ямы Меня не было в Чикаго и в стране, в момент краха я даже не знал, что происхо­дит на рынке. В конце дня 19 октября 1987 года я зашел в магазин швейцарской фирмы "Piaget" в Цюрихе купить часы. Продавец за прилавком, швейцарец средних лет, одетый как любой из банки­ров, которых я видел на Банхофштрассе в финансовом районе Цю­риха, выложил две пары часов на черную бархатную подушечку и ждал, пока я рассмотрю их. На секунду мой взгляд скользнул с ча­сов в сторону улицы на наружное электронное табло какого-то банка. Я не читаю по-немецки, но все-таки понял, что было на таб­ло. Индекс Доу-Джонса для промышленных компаний рухнул на 500 пунктов.

"Оно, должно быть, сломалось", — сказал я продавцу, указывая в сторону банковского табло. И выбрал одни из часов, чтобы лучше рассмотреть их.

"Нет, сэр, - спокойно, с резким швейцарским акцентом сказал продавец. — Сегодня рынок американских акций обрушился".

Мое лицо в миг побелело. Я вернул часы продавцу и бросился к двери. "Сэр, вам не нужны часы?", - спросил растерявшийся про­давец.

"Забудьте про часы, — бросил я через плечо. — Мне надо обратно в Чикаго".

Вернувшись в отель, я увидел зловеще мерцающий индикатор сообщений на моем телефоне. Звонили жена и брат, сообщившие то же, что продавец в магазине. Рынок акций обрушился.

 

 

Моя первая поездка в Европу оказалась короткой. Нас было се­меро — все бизнесмены, а я в свои 30 лет самый молодой в этой 10-дневной экскурсии в Европу на отдых и немного расслабиться. После обеда в прошлую пятницу мы отправились в Италию, затем в Швейцарию. Когда я во второй половине дня в пятницу садился на самолет из Чикаго в Нью-Йорк, у меня была короткая позиция по 25 фьючерсам на S&P — фьючерсным контрактам на фондовый индекс Standart & Poor's 500, но я оставил приказ на их ликвидацию по закрытию торгов. К тому времени, как я вылетел из Нью-Йорка в Европу, я сделал на этой сделке $250 000. По итогом года я уже был в плюсе на $2 миллиона. Поездка обещала быть великолепной.

После выходных в Италии мы приехали в Цюрих. Я остановился в самом лучшем пятизвездочном отеле "Beau Rivage". Когда я шел в тот магазин часов, то думал только об отдыхе — никакого бизне­са. Однако через несколько минут единственное, о чем я мог ду­мать, — это как можно быстрее вернуться в торговую яму. Во втор­ник утром я сел на самолет до Лондона, откуда надеялся попасть на Конкорд, вылетающий в Нью-Йорк. К моему изумлению, рейс был переполнен. Мне пришлось выкупать бронь, по цене $5000 за билет в один конец. Но даже эта заоблачная цена казалась оправ­данной инвестицией для возвращения в торговую яму, где после дня наибольшего однодневного падения фондового рынка меня ожидали исключительные возможности.

На ближайшем рейсе в Нью-Йорк был такой муравейник, что я даже не мог насладиться тем фактом, что впервые лечу на Конкор­де. Мое внимание было приковано к торговой яме, где, как я пред­ставлял, фьючерсы на S&P должны были, вероятнее всего, развер­нуться после резкого падения в понедельник. Но угнетала одна проблема, с которой разобраться мог только я сам. У меня было 1 000 колл-опционов на евродоллары, дающие мне право быть длинным в евродолларах по $94, которые я купил на $25 000 при­мерно за два с половиной месяца до этого. Я покупал эти опционы по двум причинам: я хотел поближе познакомиться с опционами, достаточно новым для меня инструментом. А в данной конкретной ситуации 94-е коллы могли оказаться ценным приобретением в случае сокращения краткосрочных процентных ставок.

Как трейдер, специализирующийся на торговле фьючерсными контрактами на фондовый индекс Standart & Poor's 500 на Чикаг­ской Торговой Бирже, я хотел больше знать про опционы. В опци­онах интересно то, что они дают держателю право — но не обяза-

 

 

ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА  3

тельство — занять позицию на фьючерсном рынке в обмен на пре­мию опциона. У опционов конкретная цена исполнения, или страйк. Чем ближе цена исполнения к текущей рыночной цене, тем ценнее опцион (и тем выше его премия). Чем дальше от рынка цена исполнения данного опциона, тем менее он ценен.

Существует несколько разных сложных стратегий одновремен­ной торговли фьючерсами и опционами, и я начал в них барахтать­ся. Первый мой опыт — опционы на говядину. У меня появилась идея, что цены на говядину вырастут. Она частично основывалась на информации моего друга, работающего в оптовом мясном биз­несе. Я решил купить коллы — 2 000 контрактов — примерно за $25 000, получив право быть длинным по фьючерсам на говядину по цене 65 центов. В точном соответствии с моими надеждами ры­нок устойчиво рос, пока цена на говядину не приблизилась к моей цене исполнения на 0,20 цента. Если бы я знал тогда то, что я знаю сейчас! Я бы продал фьючерсы, когда рынок был по 64,80. Следуя этой стратегии, в случае роста цен я бы стал в длинную позицию по говядине по цене 65 путем исполнения колл-опционов. Если бы цены упали, я бы оказался в короткой позиции, начиная с цены 64,80. Единственный мой риск — та разница в 20 пунктов между колл-опционами и ценой фьючерса. Она примерно соответствова­ла вложению $61 000 — затратам на опционы и моему потенциаль­ному убытку по фьючерсной сделке, что многократно бы компен­сировалось возможной прибылью по сделке.

Вместо этого я остался в своих опционах, надеясь, что моя цена исполнения 65 будет достигнута. Но Департамент сельского хозяй­ства США в своем докладе сообщил о более высоком предложении говядины по сравнению с предыдущими оценками. Цена говядины пять дней шла вниз по лимиту, и мои опционы истекли бесполез­ными. Если бы я продал фьючерсные контракты по 64,80, по моим оценкам, прибыль по той сделке составила бы кругленькую сумму в $750 000.

Второй случай, когда я пытался играть на опционах, имел место за шесть недель до поездки в Европу. Евродоллары шли по 92, ког­да я купил 1 000 опционов колл на эти контракты, чтобы быть в длинной позиции по 94. Но сценарий, на который я надеялся — снижение краткосрочных процентных ставок, — не собирался сбы­ваться. Когда я покинул Чикаго, евродоллары понизились до 91,50. Процентные ставки должны были бы уменьшится на два с полови­ной базисных пункта, чтобы цена моего страйка была достигнута.

 

 

Это оказалось не совсем правильным прогнозом. Мои опционы были "в кабинете", что означало: они еще не истекли, но стали практически бесполезными.

Затем фондовый рынок рухнул, и Алан Гринспен, пытаясь пога­сить панику, объявил, что Федеральная резервная система снизит ставки. Во вторник утром мои евродолларовые опционы перешли из простой бумаги в твердые деньги. Я мог бы превратить их почти в миллион долларов, если бы не летел в самолете на высоте 50 000 футов.

На Конкорде не было телефонов, а когда я добрался до Нью-Йорка, рынок евродолларов еще не открылся. Мне пришлось ждать, пока я окажусь в самолете из Нью-Йорка в Чикаго, чтобы заказать разговор по телефону с моим брокером. Но по непонят­ным причинам телефон в самолете не мог считать мою кредитную карту. Вот теперь я запаниковал. Никто не знал об этих опционах, а я застрял в самолете, на котором не работает телефон. Я подошел к бортпроводнице со сто долларовой купюрой и спросил: "У вас есть карточка VISA или American Express?"

Она посмотрела на меня несколько недоуменно.

"Я товарный трейдер. Рынок сейчас сходит с ума. Мне нужно за­казать телефонный разговор и позаботиться кое о чем. Но телефон не принимает мою кредитную карту. Мне нужно сделать двухми­нутный звонок. Я дам вам 100 долларов, если вы позволите мне воспользоваться вашей кредитной картой".

Бортпроводница сжалилась надо мной и не взяла 100 долларов. "Плата за разговор всего пять долларов", — сказала она. "Дайте мне пять долларов и можете использовать мою кредитную карточку".

Когда я наконец добрался до трейдингового стола на бирже, то узнал, что евродолларовые фьючерсы открылись по 94,50, но затем откатились с этих высот. Мои опционы еще чего-то стоили — но да­леко не столько, сколько они могли бы стоить. Я продал их с при­былью в 250 000 долларов, которая, тем не менее, составляла 10-кратный доход на вложение в 25 000 долларов.

Но оглядываясь назад, я бы проделал все это совсем по-другому, будь, в тот день на полу. Я мог продать мои 94-е опционы, и сделать 500 000 долларов, или продать 1 000 евродолларовых фьючерсов, чтобы быть в короткой позиции по 94,50, и оставаться в длинной по опционам со страйком 94, что гарантировало бы 50-кратную прибыль. Три дня спустя евродоллары опустились до 92, и я был бы в короткой позиции с 94,50. В конечном счете, по моим подсчетам,

 

 

ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА    5

я потерял как минимум 1 250 000 долларов потенциальной прибы­ли. По факту, я сделал 250 000 долларов на опционах, которые счи­тал бесполезными. Во время краха 1987 года я сделал хорошие деньги - но многое оставил на столе.

Когда я добрался до Чикагской Торговой Биржи во вторник, око­ло часа дня, она выглядела, как поле битвы после тяжелых потерь. Некоторые трейдеры сбежали, чтобы никогда больше не возвра­щаться. Многие были выдернуты своими клиринговыми фирмами, потому что не имели достаточно денег на торговых счетах для по­крытия потенциально шестизначных убытков. Лучшие из выжив­ших настолько испугались, что держались подальше, пока дым не развеется. Те, кто остался, выглядели тяжело контуженными.

"Вам следовало быть здесь, Льюис, - бросил мне один из трей­деров. — В понедельник вы бы сделали 5 миллионов".

Другой трейдер остановил меня по пути в яму S&P. "Клянусь Бо­гом, ты бы сделал 5 миллионов долларов, - сказал он. Это было не­вероятно".

Пять миллионов - всякий раз, когда мне встречался кто-нибудь, я слышал это число. Я бы сделал $5 миллионов в понедельник. Это было не то, что я хотел услышать.

Я сделал $500 000 во вторник, когда рынок рванул в обратную сторону примерно на 350 пунктов. Среда стала новым сумасшед­шим, волатильным днем в яме, и я получил чистыми еще 500 000 долларов. Волатильные дни предоставляют огромные возможнос­ти для таких дэйтрейдеров, как я. Чем больше движений на рынке происходит в течение дня — повышений или падений, проверок уровней поддержки и прорывов через уровни сопротивления, тем больше потенциал прибыли. Но волатильный рынок немного по­хож на серфинг. Когда вы все контролируете, это превосходная прогулка, но если вы теряете свою концентрацию и дисциплину, все очень быстро становится весьма рискованным. К счастью, я обладаю такой способностью. Чем сумасшедшее становится ры­нок, тем я более сосредоточен. Эта способность помогла мне во времена кризиса - личного и профессионального. Когда мир во­круг меня начинает сходить с ума, я становлюсь рассудительнее. Чем более диким становится рынок, тем дисциплинированнее я.

Затем настало утро вторника. Торговая яма имеет настроение, отражающее мысли, предчувствия, опасения, надежды и преду­беждения людей, находящихся в ней. Когда на рынке негативные известия, яма похожа на неустойчивое судно, которое может вот-

 

 

б 

вот опрокинуться. Вы знаете, что скоро пойдете ко дну. В дни по­вышения рынка вы чувствуете оптимизм, когда он проверяет ста­рые максимумы, ждете достаточного импульса, резкого и быстрого падения цен после подъема. Познание настроения рынка приходит с практикой, когда в яме изо дня в день, как это происходило со мной, с того момента как я впервые появился на бирже в качестве посыльного в 1981 году. Я так развил инстинкт, что стал прислуши­ваться к своей интуиции, как я прислушиваюсь к своему разуму. Иногда я делал ошибки, в последнюю секунду все понимал, но бы­ло уже поздно. Как и большинство ветеранов трейдинга, я научил­ся доверять способности, подобной шестому чувству, когда дело касается ощущения рынка.

Во вторник после краха в воздухе определенно что-то чувствова­лось. Когда я прошел в яму S&P за несколько минут до звонка об открытии, то заметил, что брокеры, заполнявшие клиентские при­казы, выглядели нервными и нетерпеливыми. Я сам работал ордер-филлером1 четыре года до того, как начал торговать исключитель­но за свой собственный счет. Я хорошо помню нервное ожидание, когда необходимо исполнить крупный приказ по открытию. Имен­но это я увидел в яме в то утро, беспокойные, торопливые движе­ния и нервно бегающие глаза трейдеров. Это - продавцы, сразу ре­шил я. Спустя день (после исторического падения в понедельник) и следующие за ним двумя днями высокой волатильности (во втор­ник и в среду) продавцы вернулись на рынок.

Непосредственно перед открытием рынка брокерам позволяют объявлять свои биды и оффера2, которые задают тон к открытию торгов. Тем утром один брокер объявил предложение о продаже S&P на 400 пунктов ниже. Затем другой брокер из Shearson повы­сил напряжение, предложив продажу на 1 000 пунктов ниже. В те дни яма S&P не имела торговых лимитов. Сейчас они там введены, чтобы контролировать — как далеко и насколько быстро могут упасть фьючерсы на S&P. Эти предохранительные лимиты действу­ют как тормоз, замедляя резкое падение цен. Но в те дни рынок взлетал и падал исключительно по прихоти брокеров, исполняю­щих на полу заявки клиентов.

После проявления готовности брокера из Shearson сделать пред­ложение на 600 пунктов ниже первого брокера меня заинтригова­ло, насколько далеко вниз готов идти сегодняшний рынок. "Я ни­же на 2 000 пунктов!" — громко закричал я в яму.

1 Ордер-филлер — брокер, исполняющий в торговом зале биржи заявки клиентов. — Прим. перевод.

Биды и оффера (аски)—объявляемые цены на покупку и продажу. Вид—цена покупки. Аск (оффер) — цена продажи.— Прим. перевод.

 

 

ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА 7

Брокер из Shearson не колебался. "Я ниже на 3 000 пунктов!" — прокричал он в ответ.

Вот черт! - подумал я. Рынок снизился уже на 3 000 пунктов, а мы даже не начали торговать. Чтобы представить эту ситуацию, следует сказать, что в те дни рост или падение на 400 или 500 пунк­тов было значительным движением.

"4 000 ниже!" — завопил я.

"5 000 ниже!" - нанес встречный удар брокер из Shearson.

Таким образом, 8&Р-фьючерсы открылись на 5 600 пунктов ни­же. Это было свободное падение, но, как подсказывал мне ин­стинкт, мы оказались близко ко дну. "Покупаю!" — крикнул я бро­керу из Shearson через яму, когда трейдер, стоящий впереди, схва­тил меня за руку.

"Льюис! Я продам тебе 150!"

"Покупаю!" — крикнул я в ответ.

Я быстро нацарапал сделку на своей карточке и поднял глаза.

Спустя секунду другой брокер поймал мой взгляд. "Я продаю 300", — сказал он мне.

"Не могу", — просигналил я в ответ. Я только что купил 150 кон­трактов и не был уверен, что в состоянии переварить риск еще 300 контрактов на рынке, который так легко может обрушиться или дать откат.

Две секунды спустя трейдер на другой стороне ямы привлек мое внимание. Комбинируя сигналы руками с усиленными движения­ми губ, он спросил меня: "Что ты делаешь?"

"Продаю", — ответил я.

"Покупаю", — просигналил он в ответ.

Я предложил те самые 150 контрактов, купленные менее чем за полминуты до этого — на 2 000 пунктов выше той цены, по которой купил их сам. Я сделал 1300 000 долларов на одной сделке. Но я так­же знал, что купи еще 300 контрактов, моя прибыль составила бы круглую сумму в 5 миллионов. Но я не мог оглядываться. Я достиг своего внутреннего предела риска. Я сделал несколько мелких про­даж, получив чистыми еще 40 000 или 50 000 долларов. Затем мне все надоело. Я передал последнюю торговую карточку своему клер­ку, вышел из ямы, пошел в ванную, и меня вывернуло наизнанку.

Я ополоснул лицо холодной водой и посмотрел на свое отраже­ние в зеркале. Красные капилляры выступили на моих воспален­ных голубых глазах, а кожа выглядела серой. Я запустил руки в свои светлые волосы, коротко постриженные, как в дни, когда играл в

 

 

футбол в колледже. Моя голова закружилась, когда я осознал гран­диозность той задачи, с которой только что справился и которую мое "я" только начинало постигать. Мне было 30 лет, и я сделал миллион долларов меньше, чем за минуту. Но я чувствовал вкус желчи у задней стенки гортани и знал, что это мои внутренности говорят мне — все легко могло сложиться сегодня совсем по-друго­му и меня выворачивало бы в ванной совсем по иной причине. Ес­ли бы рынок повернулся против меня, я был бы уничтожен.

Трейдинг поднимает на самые большие высоты и опускает на са­мое дно как никакая другая профессия, и я вкусил обе крайности. За 18 лет, что я простоял в яме S&P на "Мерк"3, прошли годы прав­ления Рейгана, война в Персидском заливе, государственный пе­реворот в России, наблюдались самый долгий бычий забег в исто­рии рынка и азиатский финансовый кризис. Так или иначе, я буду торговать З&Р-фьючерсами долгое время, приходя на пол биржи или по электронным каналам, из Чикаго или откуда угодно. Это не имеет значения. Я буду на этом рынке и во время любых событий, что бы ни грянуло в следующий раз. Я поднимал в среднем семи­значные числа за год, торгуя только своими деньгами. Я принимаю на себя риск, не подходящий для сомневающихся, неуверенных или малодушных, и получаю за это вознаграждение как результат терпения, дисциплины и стремления к победе.

Успех принес мне долю хороших времен. И я выдержал свою до­лю тяжелых периодов. Но только здесь вы получаете удовольствие во время полосы везения, пока она длится, как и в случае, когда сидите при деньгах за столом азартной игры в кости. Есть и другие правила, по которым я живу — что-то вроде личного кодекса, кото­рый я выковал или который выкован во мне за прошедшие годы. Никогда не теряйте своей сосредоточенности, своей дисциплины или самоконтроля и никогда не забывайте, кто вы.

Я прошел большой путь от Тэйлор стрит на Новой Западной Стороне в Чикаго, где итальянский звучит так же часто, как и анг­лийский, а ловкие уличные мальчишки играют в салки на тротуа­рах и в переулках. Я далеко ушел от старого окружения, где почти каждый занимался каким-нибудь видом рэкета и, когда это пере­ходило в азартные игры и подпольные лотереи, каждый знал каж­дого, кто был в игре. Я почти обуздал свою горячность, никогда не позволявшую мне легко побеждать в борьбе, заменив ее на более холодную голову стратега. Я прошел долгий путь, но не забыл, где

3 "Мерк" - биржевой сленг, обозначающий Чикагскую Торговую биржу (Chicago Exchange - СМЕ). -Прим. ред.

 

 

ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА   9

я родился в апреле 1957 года. Я не потерял сердце и нервы борца, психологическую и физическую стойкость к ударам, которые по­могли мне добиться успеха. Эти качества дали мне силу выдержать все — начиная с расследования ФБР и заканчивая мучительным разводом — и при этом не потерять свою сосредоточенность. Я стал тем, кто я есть, назло своему прошлому и благодаря ему.

Теперь, когда я пишу, мне 41 год, и 18 лет я посвятил профессии, в которой большинство разорялись, проигрывали или сгорали все­го за несколько лет. Я больше не стою на полу биржи от звонка до звонка как в старые времена. Я оставил эти долгие выматывающие дни молодым начинающим трейдерам. Я покидаю яму не потому, что не хватает выносливости, чтобы быть игроком, а из-за того, что игра изменилась. Я вышел на новую арену как фондовый менед­жер, что требует моих способностей трейдера и моей сосредоточен­ности и дисциплины.

В течение долгих лет я стойко выдерживал тяжелые времена и извлекал пользу в хорошие. В течение почти двух десятилетий моя скаковая дорожка занимала пятачок примерно в один фут на вто­ром уровне торговой ямы. Мой брат Джоуи, которого я считаю на сегодня крупнейшим трейдером фьючерсов на S&P, стоит слева от меня. Заглядывая в яму, где сотни трейдеров, брокеров и клерков роятся, как пчелы в улье, я вижу новые лица. Они торгуют какое-то время, затем уходят. На полу осталась только горстка парней, торгующих так же долго, как и я. Мы приветствуем друг друга кив­ком или взмахом руки как ветераны какой-то иностранной войны.

Я видел все — конец двойной торговли, которая когда-то позво­ляла брокерам торговать для себя и исполнять приказы для клиен­тов, и наступление электронного трейдинга, угрожающего превра­тить трейдеров на полу в вымирающий вид. Я хорошо помню дол­гую болезненную операцию на Мерк и родственной ей бирже, Чи­кагской Торговой Палате4, когда ФБР пыталось поймать трейдеров на незаконной деятельности, подозревая их в совершении неле­гальных сделок. Раскрыли несколько незначительных нарушений, но большинство трейдеров оказались чисты. И нам пришлось столкнуться с некоторыми из крупнейших и, по идее, лучших в фи­нансовом мире фигур.

Взять, к примеру, случай, когда Джордж Сорос вслед за Крахом 1987 года выдал то, что равносильно подаче группового иска про­тив ямы S&P. Потребовался всего день, чтобы поползли слухи о

' Chicago Board of Trade (CBOT).

 

 

1О 

том, кто стоял за всеми крупными продажами во вторник после краха. Брокеры Shearson исполняли приказы на продажу для бир­жевого спекулянта и фондового менеджера Джорджа Сороса. Но приказ Сороса, как мы узнали, был на 2500 контрактов. Менеджер стола каким-то образом зарегистрировал приказ дважды. Shearson ошибочно продала 5000 контрактов вместо 2500. По слухам, поте­ри на той продаже составили около 60 миллионов долларов.

Это было в начале 1988 года, когда адвокат Сороса официально допрашивал меня. Я был вызван в конференц-зал шикарной адво­катской конторы, где меня ждала группа адвокатов в строгих тем­ных костюмах.

"Вы имеете право на присутствие адвоката", — сообщил мне один из юристов Сороса.

"Мне не нужен адвокат. Просто спросите у меня, что вы хотите узнать".

Они спрашивали у меня каждую мелочь, начиная с того, где я стоял в яме, и заканчивая, как долго я был брокером на полу, преж­де чем стать трейдером. Затем они уделили внимание бизнесу. Им хотелось знать, не раскрыли ли мне брокеры Shearson каким-либо образом содержание приказа перед открытием рынка.

"Нет", - твердо ответил я.

"Почему же вы продавали?"

"Потому что мне показалось, что в тот момент на рынке было значительно больше продавцов, чем покупателей", — ответил я.

При открытом выкрике сделки заключались на основании луч­ших цен спроса и предложения. В то утро во вторник я имел все права делать оффера по любым ценам, пока не получу покупателя. "Всякий раз, когда я предлагал, — продолжал я, брокеры опускали свои офферы еще ниже".

"И при этом не было раскрытия клиентского приказа?" — нажи­мали адвокаты.

"Нет, не было. Послушайте, я заплатил 150 000 долларов за свое место на бирже, чтобы знать первым, что делается на рынке и ви­деть, кто и что делает. Кто угодно легко может сделать то же, что и я — купить место и следить за рынком".

Адвокаты сделали паузу. Я увидел, что работающий на запись магнитофон совершил один полный цикл. "Каково было ваше на­мерение?" — спросили они меня.

"Я был готов купить у Shearson. Но я не сделал этого. Я купил 150 контрактов у другого трейдера". По выражению лиц адвокатов я

 

 

_________________________________ ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА 11

догадался, что это утверждение было для них новостью. Явно кто-то не выполнил своей домашней работы.

Сбор показаний вскоре закончился, а иск против брокеров на полу и трейдеров в конечном счете сняли. В самом конце еще со­хранялся спор между Соросом и Shearson. Еще годы циркулирова­ли теории о том, что предположительно вызвало Крах. Некоторые возлагали вину на компьютеризованные программы продаж, запу­стивших широкомасштабную распродажу акций. Другие направ­ляли обличающий перст на саму 8&Р-яму, заявляя, что слабость фьючерсов вызвана сбросом акций. Какая бы ни была причина, но следствием Краха стали астрономические маржин-коллы5 по фон­довым портфелям. Чтобы продолжать торговать, брокерским до­мам пришлось взять на себя вину за потерянные миллиарды долла­ров, и ФРС6 прибегла к помощи Уолл-стрита.

Поскольку почва под самим Уолл-стритом ходила ходуном, Чи­кагская Торговая Биржа устояла. Специалисты Нью-Йоркской Фондовой Биржи оставили некоторое количество акций закрыты­ми для торговли на два-три дня после Краха, сказав, что необходи­мо подождать, пока они получат приказы на покупку. Яму S&P за­крыли всего на несколько часов во вторник после Краха. Любой, кто находился в короткой позиции по контракту S&P, оказался пе­ред лицом 40-пунктного дисконта по отношению к наличному рынку. Чтобы компенсировать этот риск, трейдеры обратились к Index Major Market — синтетическому индексу курсов акций 20 ве­дущих американских корпораций. Этот "макси"-контракт, торгуе­мый на Чикагской Торговой Палате (СВОТ) в то время, не полно­стью соответствовал S&P, но был достаточно близок к нему. Когда З&Р-фьючерсы закрыли, "макси" шел с 80-пунктным дисконтом к наличному рынку. К тому времени, когда S&P были вновь открыты, "макси" шел уже с 80-пунктной премией, ставшей топливом для ралли фьючерсов на S&P. Анализируя события периода Краха в по­следующие дни, я уверился, что "макси" и разворот S&P помогли воспрепятствовать падению акций, и предотвратили переход серьез­ного краха в еще более катастрофический. Они также способствовали изменению настроения рынка, и программная тор­говля переключилась с крупных продаж на покупки.

Маржин-колл - предупреждение о принудительной ликвидации позиций в связи с недостатком средств на счете для покрытия возможных (возникших к этому моменту) убытков. - Прим. ред.

ФРС - Федеральная Резервная Система США.

 

 

12

За это время инцидент с Соросом постепенно исчез из разгово­ров в яме, хотя мы еще даже сегодня временами подшучиваем над парнем — менеджером стола Shearson в тот день. "Не хочешь про­дать 5 000?" — дразним мы его. Что до меня, то я продолжаю агрес­сивно заниматься трейдингом, как всегда. Трейдинг — это моя жизнь, мой бизнес. То, что я делаю, чтобы самореализоваться.

Канал Си-эн-би-си когда-то сообщал обо мне как о крупнейшем и лучшем трейдере в яме S&P. Я принимаю этот комплимент. Я знаю, что я среди лучших, когда дело касается определения рыноч­ных уровней поддержки и сопротивления, умения интерпретиро­вать поток приказов на пол и предвидеть, как рынок отреагирует на очередные судороги или чесотку Федеральной Резервной Систе­мы. Но это только часть моей истории. Что сделало меня успеш­ным трейдером, так это то, откуда я пришел; прошлое, над кото­рым я не просто возвысился, но с которым я пришел к соглаше­нию. Я мужчина, принадлежащий самому себе, но я также сын То­ни Борселино. В этом смысле я продукт его надежд и мечтаний, связанных с моим будущим.

Жизнь моего отца, если смотреть поверхностно, очень сильно отличалась от моей. Он действовал в другом мире, которого, по су­ти, стоило избегать. Но он сделал выбор, исходя из доступных ему вариантов. Все, что он делал, было для нас, его семьи, чтобы обес­печить нам лучшую жизнь, чем была у него. Я слышал это не один, а миллион раз: "Я делаю то, что я делаю, чтобы тебе не пришлось делать это". Эти слова эхом отзываются в моей памяти.

Моя история, как вы видите, наследие моего отца. Я не могу ана­лизировать свою жизнь без объяснения его жизни. Я вижу уровень достигнутого нами успеха, и знаю, нам нужно благодарить за это папу — но не за то, за что могли бы подумать люди. Я слышал, буд­то мой отец, по общему мнению, оставил нам с Джоуи большую сумму наличных, которую мы использовали для вложения, чтобы торговать на Мерк. И в этом, как гласят слухи, ответ на то, почему мы с Джоуи столь успешны. Правда в том, что когда отец умер, де­нег не было.

Иногда я шучу с парнями в яме. Я говорю: "Что твой отец оста­вил тебе — 15 долларов или 20 миллионов? Мой отец оставил нам с Джоуи лыжную маску, пистолет и записку, в которой сказано; "Идите, зарабатывайте. И заботьтесь о вашей матери". Это все, что мы получили.

 

 

_________________________________ ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА 13

 

Мое прошлое — не секрет для моих приятелей-трейдеров, хотя никто из них никогда не спрашивал меня об этом. На самом деле я подозреваю, что большинство из них боялись даже затрагивать эту тему, чтобы не обидеть меня и не столкнуться с моей вспыльчиво­стью. В результате, многие трейдеры иногда обращались со мной так, как если бы они чувствовали себя не вполне удобно. Чтобы противостоять этому, я иногда шучу по поводу своего детства. Я рассказываю историю про "лыжную маску", которая одним людям придает больше непринужденности, а других несколько потрясает.

Но правда и в том, что отец оставил нам не только лыжную мас­ку и пистолет. Он бы считал, что проиграл, если бы нам когда-ли­бо пришло в голову пойти по его стопам, когда он стал зарабаты­вать на жизнь вполне определенным путем. Мой отец был водите­лем грузовика — легальным — в течение 17 лет. Если кое-что "сва­ливалось с грузовика", он делал немножко денег на стороне. Затем пришел соблазн, шанс на большую удачу. Дороги назад не было.

Наследство, которое мой отец оставил нам с Джоуи, стоило больше миллионов, и его хватит на более долгое время, чем пая в трастовом фонде. Он оставил нам честность, уверенность в себе, ум, силу, умение держать удар и способность стоять на собствен­ных ногах. Он воспитывал нас мужчинами, даже когда мы были маленькими мальчиками. И он любил нас. Без условий. Без вопро­сов. Непреложно. Его любовь к нам и его вера, что мы сможем до­биться всего, что выберем в качестве своей цели, создали фунда­мент нашего успеха.

Однажды я играл в карты с Майклом Джорданом. Подобное по­ведение обычно привлекает внимание. Но это правда. Мы расслаб­лялись в частном пригородном клубе после турнира по гольфу, в котором участвовали высшие должностные лица нескольких чи­кагских корпораций, несколько спортивных знаменитостей и та­ких независимых бизнесменов, как я. Мы сидели вокруг стола, ку­рили сигары и выпивали. Кто-то вытащил карточный стол, и мы разыграли несколько дружеских партий в джин-ремик. В тот вечер я понял, что Майкл Джордан и за деньги никогда не играл в эту карточную игру, я тоже. Мы вышли из другого мира, в корне отли­чающегося от мира людей, с которыми мы общались в тот вечер. Безусловно, они были великолепными парнями, но я знаю, кто я и откуда пришел. И не имеет значения, какой клуб я посещаю, кого я знаю и сколько денег я зарабатываю, я никогда не смогу полно-

 

 

14  ДЕЙТРЕЙДЕР; КРОВЬ, ПОТ И СЛЕЗЫ УСПЕХА

стью смешаться с этой толпой. Это мой выбор, я есть и всегда буду человеком, стоящим отдельно.

Я голубоглазый блондин, получивший образование в колледже и могу перевоплощаться в другую личность или индивидуальность, как только я облачаюсь в рубашку для гольфа или деловой костюм, но не это главное. Я не могу отрицать влияния воспитания на мой характер и определенно знаю, чего я никогда не стал бы делать. Я американец итальянского происхождения, и горжусь традициями своего рода и моей этнической принадлежностью. Мой дед Луид­жи Борселино эмигрировал из Сицилии и перебивался во времена Сухого закона, зарабатывая на жизнь бутлеггерством. Затем он и двое его братьев основали в Чикаго первую фабрику по производ­ству спагетти, а также бизнес по импорту оливкового масла.

Мои дедушка с бабушкой по отцовской линии имели четырех де­тей. Старший сын Норф родился в Италии, где провел первые де­вять лет жизни с матерью уже после того, как его отец эмигрировал в Соединенные Штаты. Когда Норф, наконец, приехал сюда, он совсем не помнил своего отца и знал его только по рассказам мате­ри. Первую встречу с отцом омрачил розыгрыш, жертвой которого стал Норф. На все последующие 70 лет это стало семейной шуткой. Кто-то отозвал Норфа в сторону и сказал ему по-итальянски, что его отец, который был ростом самое большее пять футов, теперь за­вел новое английское имя и любит, когда его так называют. Тогда Норф улыбнулся своему отцу впервые с тех пор, как был младен­цем, и громко произнес фразу на английском, заученную всего ми­нуту назад: "Привет, Коротышка!" Он так и не понял, почему отец сразу его отшлепал, как только увидел.

Следующей после Норфа родилась Луиза, потом мой отец Тони, затем и Джозефин, которую все называли "Джози". Моя мать Фло­ренс, или "Тутси", как ее называли, тоже была итальянского про­исхождения и имела много братьев и сестер: Сэмми, Кэролайн, Фрэнк, Антуанетт (ее все называли "Пышка") и Тина. Как с отцов­ской, так и материнской стороны мы остаемся крепко сплоченной группой тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер. Мы всегда вместе, помогая друг другу в трудные времена и находя по­воды совместно праздновать все события. В моем понимании это и есть почва, взрастившая обычаи италоамериканцев. Я вырос с по­ниманием, что не существует жертвы, которую ты не мог бы при­нести для своих родителей, своих детей и своих братьев и сестер. Я помню случай, произошедший, когда мои родители были молодо-

 

 

ВЕЛИКИЕ ВРЕМЕНА -15

женами и жили в квартире этажом выше родителей моего отца. Па­па так волновался, что его мать, у которой были шумы в сердце, может получить инфаркт во время подъема по лестнице, что он но­сил ее наверх на три пролета каждый день.

В итальянской семье все ответственны друг за друга. Это означа­ет, что если у кого-то проблема, проблема у всех. Начинаются теле­фонные звонки из одного дома в другой, которые будут до тех пор, пока проблема не прояснится и не будет найдено решение. Когда я был ребенком, этим решением обычно был мой отец. Он был про­тотипом "Поставщика Решений" как люди называют сейчас свои приборы для поиска неисправностей в программном обеспечении. Хотя он даже не был старшим в семье, но к нему все обращались за помощью и советом. Я был бы сейчас миллиардером, если бы от­кладывал по доллару всякий раз, когда слышал слова отца: "Не беспокойся об этом. Я обо всем позабочусь".

Отец был сильным человеком, обладающим железной волей и стальными нервами, но он мог быть нежным и сострадательным, великодушным и веселым. Его любили все, кто хорошо знал. Я вспомнил об этом в апреле прошлого года, когда мы с моей женой Джулией и семерыми детьми ездили в Лас-Вегас отпраздновать мой 41-й день рождения. Когда мы выходили из "Цезарь-Паласа" в ночной город, водитель одного из припаркованных у обочины лимузинов спросил меня:

"Вы мистер Борселино?"

"Да, — ответил я, полагая, что водитель собирается свериться с заявкой на заказ.

"Вы сын Тони?" — спросил он, причем голос его смягчился.

Я был шокирован упоминанием имени моего отца после всех этих лет. "Да, я Льюис Борселино".

Водитель потряс головой и улыбнулся. "Господи, сын Тони. Ты выглядишь прямо как он. Он был лучшим парнем в мире".

Вы помните старое выражение: "И среди воров порой встреча­ются благородные люди". Это буквально про моего отца. Он нару­шал закон, обворовывая компании, вверяющие груз в его руки. Но он бы никогда не ограбил и не обворовал человека. Я не буду вда­ваться в тонкости, защищая дела моего отца. Это незаконно и не­правильно. Мне не нравится чем он занимался, и я не одобряю это­го. Мой отец вполне мог бы зарабатывать на жизнь законным биз­несом, полагаясь на природный ум и врожденную смелость, орга­низовав собственное дело. Я огорчен, что он не сделал этого, что он

 

 

16 

так и не увидел наших успехов и своих внуков, и что моя мать бы­ла вдовой почти 20 лет, став ею в 43 года.

Но я люблю отца, невзирая на выбранный

 

4