ГоловнаЗворотній зв'язок

Дэйтрейдер- от Ямы к ПК

Дух соперничества

Я

 прирожденный боец. Хотя результат, безусловно, очень важен, меня привлекает сам процесс игры. Будь то на футбольном поле, тур­нире по гольфу или в торговой яме, мною движет дух борьбы — ос­новной движущий мотив, который я перенял у своего отца.

Если бы я стал тренером университетской команды по футболу или адвокатом, моя мотивация не изменилась. Соревнование за­ставляет меня подниматься выше остальных и вырываться за рам­ки своих природных возможностей. Но поймите меня правильно. Я по-настоящему наслаждаюсь тем, что мы с женой ездим каждый на своем "мерседесе" и имеем пару домов, которые могли бы быть отмечены в Дайджесте архитектурных достижений. И все-таки, деньги просто побочный продукт моей деятельности — награда за то, что я отношусь к моему бизнесу так же, как и к своей личной жизни.

В четверг, 27 августа 1998 года, на электронных торгах после за­крытия Мерк рынок фьючерсов на S&P упал на 2 000 пунктов. Рос­сийский финансовый кризис и опасения по поводу возможного скорого ухода Бориса Ельцина повергли заокеанские рынки в па­нику. Я бросил машину на стоянке напротив Мерк, оставив двига­тель работающим, перебежал через улицу, прежде чем работник парковки успел вручить мне квитанцию. Клерк ждал меня с моей курткой трейдера в руке. Эта белая куртка выглядела весьма гряз­ной после событий, которые на протяжении нескольких предыду­щих изнурительных дней происходили в в яме.

 

59

 

 

60 

Большую часть дня я торговал с короткой стороны, поскольку 8&Р-фыочерсы с треском пробивали уровни сопротивления. Ры­нок "нырял", но не как в 1987 году, когда он мог свободно падать из-за отсутствия торговых лимитов. Тем не менее напряженность была почти как в дни после краха 1987 года. Я продал 90 контрак­тов в одной точке, затем наблюдал, как 8&Р-фыочерсы взлетели против меня на 500 пунктов, после чего снова нырнули. Даже спу­стя 18 лет торговля на подобном рынке по-прежнему поглощает целиком все мои физические и душевные силы. Но дикие рынки — это большие возможности, особенно для опытных трейдеров, спо­собных работать на больших движениях рынка и сопутствующими им большими рисками. Я торговал три часа утром и еще два часа днем. Я вернулся в свой офис, уставший как собака и с ломотой в костях, но с порядочной шестизначной прибылью за этот день.

Однако главная награда состояла в том, что я, "старый" трейдер, которому 41 год, по-прежнему могу сражаться с рынком. Я могу выдерживать перегрузки в яме так же, как эти молодые турки. Вы не можете даже представить, как изнурительно стоять в этой яме посреди шума, толкотни, брызгающей слюны и запаха пота. После пяти или шести часов я чувствую себя как боксер после нокдауна. В некоторые дни я беспокоюсь, могу ли я по-прежнему делать это, а в другие дни меня беспокоит, почему я до сих пор хочу это делать. Я уже принял решение больше торговать вне пола, но не только из-за возраста, а из-за открывающихся новых возможностей. Тем не менее в активные и волатильные дни я по-прежнему готов к сраже­ниям в яме. Я не утратил важнейшее качество, служившее мне всю мою жизнь, лучший актив трейдера и фондового менеджера — дух воина.

Без аналогии со спортом определить это понятие очень трудно. Когда у игрока есть дух, он живет и дышет игрой. У него есть само­отверженность и исключительная сила воли преодолеть свои фи­зические возможности. Ни одно препятствие не может устоять на пути игрока, наделенного духом, парня, который будет играть ра­неным, бросая вперед свое тело и сознание вопреки боли.

Боевой дух, выносливость и упорство — ключевые факторы моей живучести и моего успеха и в спорте, и в торговле. Помню, как я, первокурсник университета Де По в Гринкасле, штат Индиана, глубоко разочаровался, когда понял, что не смогу закончить сред­нюю школу без большого напряжения в учебе. Я был классическим примером неуспевающего: легко схватывал все на лету, и поэтому

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА       61

делал ровно столько, чтобы сдать экзамены, но у меня практичес­ки не было навыков учиться. В Унивеситете я был предоставлен са­мому себе. Чтобы компенсировать недостаток академической ба­зы, я каждый вечер три-четыре часа проводил в библиотеке. Никто не заставлял меня делать это. Я знал, это единственный путь чего-то добиться в жизни.

На футбольное поле Де По, команда которого играла в третьем дивизионе, я выходил с той же самоотдачей и решимостью. В сред­ней школе я был достаточно хорошим игроком, но в Де По, где мне назначили персональную футбольную стипендию, я сражался про­тив очень талантливых спортсменов. Я не могу себе представить, что бы из меня получилось, если бы я попал в университет, играю­щий в первом дивизионе.

Конечно, я не был лучшим игроком в университетской футболь­ной команде Де По. Тем не менее тренер защитников Тэд Катула однажды назвал меня самым упорным игроком, которого он когда-либо видел. Я помню, как первокурсником попал в команду и хо­тел бегать с первым составом. В один из дней я сказал тренеру на­падающих Тому Монту: "Дайте мне шанс пробежать с первым со­ставом. Дайте мне показать, на что я способен".

Тренер Монт был захвачен врасплох моей прямотой, но на сле­дующий день на разминке ему захотелось посмотреть, что же я мо­гу. Я стоял против Джорджа, крупного парня ростом шесть футов и три дюйма, весом 235 фунтов и тупого, как коробка с камнями. "Эй, Борселино, это ты называешь блоком?" — крикнул мне тре­нер.

"Тренер, мы же разминаемся", — протестуя ответил я.

"Ты все еще думаешь, что ты лучше, чем другие защитники? — искушал он меня.

Я посмотрел на Джорджа. "Возьми в рот свою капу и застегни свой шлем. Я иду на тебя на полной скорости", — сказал я ему.

"Теперь ты собираешься сказать игрокам, что собираешься про­бить блок?" — крикнул тренер.

Я встал прямо и посмотрел на тренера Монта. "Да, собираюсь. И каждый раз, когда я буду проходить через блок, я буду сажать его на задницу".

Я побежал в направлении Джорджа и показал, что собираюсь проходить верхом. Он встал прямо — удар! — и я ушел вниз, согнув свои ноги прямо под ним. Во второй раз я показал, что собираюсь идти низом, и - удар! - я ушел вверх и пробежал прямо по нему. В

 

 

62 

третий раз я показал, что сначала собираюсь идти низом, потом верхом и сбил его.

Накачанный адреналином подросток, я кричал во все горло: "Я сказал вам, что я лучше любого из ваших раннер-бэков". Но в тот день он так и не поставил меня в основной состав.

К счастью, тренер Катула увидел, на что я способен, и сразу за­брал меня в свою команду защитников. Мне не хватало физичес­ких данных и природных способностей, но я возмещал эти недо­статки за счет своего боевого духа. Ко второму курсу тренер Монт вернул меня в команду нападающих в качестве стартующего ран-нер-бэка. Я помню одну игру против университета Вальпараисо в холодный дождливый день. Мяч вбрасывали на полуярдовой ли­нии. Я удачно вырвался из этого месива, уложив большинство за­щитников противостоящей команды. Я получил дальний пас в зо­не, оббежал вокруг нескольких парней и пробежал до "тач-дауна" — 99.5 ярдов, установив рекорд университета Де По и штата Инди­ана, который держится до сих пор. Что мне больше всего запомни­лось в той игре, — так это то, что я видел, как мой отец и два моих дяди бежали за боковой линией параллельно со мной. Конечно, я должен признать, что благодаря установке тренера Монта в следу­ющий раз, когда мы были с мячом, мы побежали по тому же само­му сценарию. Команда защитников уже была готова к тому, чтобы встретить меня, и они сбили меня намертво...

Передается ли боевой дух через гены или посредством обучения, но я получил его в наследство от своего отца. Несмотря на то, что в детстве отец перенес тяжелую форму ревматизма, пролежав в боль­нице около двух лет, он тренировался как истинный спортсмен. Он плавал и нырял, боксировал и играл в футбол. Он был звездой фут­больной команды средней школы Харрисона в Чикаго, когда на стадионе "Солджер-филд" собирались толпы болельщиков. Даже когда ему было уже за сорок, отец легко пробегал пять миль и регу­лярно занимался в атлетическом зале.

Физическая дисциплина, умственные способности и стремле­ние к борьбе — именно эти качества спортсмена мы с братом пере­няли от отца. Эти качества были его кодексом выживания, отли­чавшие его от остальных. Они помогли ему выжить в Левенворте. Там он прошел курс Дэйла Карнеги, получил несколько наград за публичные выступления и даже организовал в тюрьме банк донор­ской крови. Для поддержания физической формы он каждый день

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА   63

занимался физическими упражнениями и играл в гандбол, в ко­нечном счете став чемпионом тюрьмы по этому виду спорта.

Отец находился в тюрьме уже несколько месяцев, когда мы впервые приехали его навестить. Я помню, мы сидели в комнате ожидания, когда он вышел к нам. Его пепельно-серые волосы бы­ли коротко подстрижены, и он был гладко выбрит. Не считая того, что он немного похудел, в остальном он выглядел почти не изме­нившимся. Он был одет в стандартную тюремную униформу, белые брюки и белую рубаху. Но, как и всегда, отец и в этом образе дер­жался с достоинством. Он заплатил портному, чтобы тот подогнал ему рубашку и подрубил отвороты. Его брюки были не просто вы­стираны и отутюжены — на них сверкали идеальные стрелки, а бо­тинки были вычищены до блеска. Под его хорошо сидевшей ру­башкой виднелся медальон Святого Иуды, который был на нем всегда.

"Вы видите это? — спросил он, взяв пальцами угол своего ворот­ника. — Это стоило мне пачки сигарет, но выглядит красиво". Отец не курил, а в тюрьме сигареты - валюта. "Видите стрелки на брю­ках? Еще пачка".

В то время я не понимал, но сейчас, оглядываясь назад, начинаю понимать, почему отец изменил свою тюремную униформу. В сис­теме, пытающейся обезличить людей, присваивая им номера, отец боролся за сохранение своей индивидуальности. Подрубленные лацканы и стрелки на брюках служили сигналами охранникам и всем вокруг, что он по-прежнему принадлежит самому себе.

Сидя в комнате ожидания, отец ни разу не высказал сожаления по поводу пребывания в тюрьме. Наоборот, его основной заботой были мы. Он развлекал нас рассказами о других заключенных и смешил нас. "Во всей тюрьме нет ни одного виновного парня,— шутил он, подмигивая маме. — Это поразительно. Каждый в этой тюрьме невиновный".

Наконец, я сказал: "Папа, звучит так, как будто тебе здесь весе­ло".

Отец прекратил смеяться и сказал мне буквально следующие слова. "Позволь мне кое-что объяснить. Тюрьма — это не тяжело. Эти люди не могут меня достать. Но скажу тебе, что для меня тяже­ло быть вдали от тебя, твоего брата и твоей матери. Единственный способ, которым они могут меня достать, - это если они достанут вас. Поэтому вы должны быть лучше остальных".

 

 

64

Лучше, чем остальные. Это было и похвалой, и пожеланием од­новременно. Оглядываясь назад, я знаю, отец четко представлял, чего он хочет для нас с Джоуи. Он хотел» чтобы его сыновья полу­чили образование в колледже, сделали успешную карьеру и доби­лись профессионального успеха. Он хотел, чтобы мы были в кругу правильных людей, чтобы мы были приняты миром "белого хлеба" и при этом не потеряли свою уличную хватку. Он пожелал нам ис­пользовать опыт обоих миров. Однако, как я много раз убеждался в своей жизни, эта двойственность настраивала против нас оба ми­ра.

Даже сидя в тюрьме, отец передал связанные с нами надежды не столько словами, сколько любовью к нам. Когда отца посадили в первый раз, Джоуи было всего семь лет. Он был таким маленьким, что родители решили не говорить ему, куда отец отправляется. Ког­да Джоуи спрашивал об этом, ему говорили, отец в армии. Но во время того первого посещения, когда Джоуи осматривался в ком­нате ожидания в Левенворте, отец не смог солгать своему младше­му сыну.

"Папа, ты уверен, что ты в армии?" - спросил Джоуи.

"Сынок, это что, похоже на армию?" — мягко ответил отец во­просом на вопрос.

"Нет".

"Это не армия. Я в тюрьме, сынок".

Мой отец мог бы сказать Джоуи что угодно, в том числе "что он — в колледже", что является еще одним эвфемизмом1, которым лю­ди пользуются для названия тюрьмы. Или он мог бы сказать Джо­уи, что попал в тюрьму из-за чьей-то ошибки или по ложному об­винению. Он мог бы нам сказать все, что угодно. Уже став отцом, я удивляюсь, каково ему было тогда сказать своему семилетнему сы­ну правду.

"Я здесь, потому что сделал что-то неправильное. Но я по-преж­нему люблю тебя. Ты меня еще любишь?"

Джоуи обнял отца за шею и поцеловал его: "Конечно, папа".

Некоторые люди считают, что старая теория "делай, что я гово­рю, а не то, что я делаю" не работает. Они считают, что дети во всем подражают действиям своих родителей. Мы с братом доказали, что это неправильная теория. С самого начала отец четко дал нам по­нять, что мы с Джоуи никогда не пойдем по пути, по которому шел он.

1 Эвфемизм (от греч. euphemismos -смягченное выражение) — слово (или выражение), заменяющее другое, неуместное в данной обстановке или слишком грубое. - Прим. ред.

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА      65

Мы с братом выросли, чтобы стать успешными людьми, которые держат свое слово в бизнесе, заботятся о своих семьях и ставят на ноги своих детей. Я связываю эти качества с тем, что мы чувство­вали любовь отца, и что мама сохранила нашу семью. Когда отец оказался в тюрьме, она могла бы бросить его. Когда отца впервые осудили на четыре 20-летних срока, отец потребовал, чтобы мама развелась с ним. "У тебя не будет жизни", — сказал он. Ей тогда бы­ло чуть больше тридцати. Но она была и осталась преданной женой Тони.

Я часто говорил, что надеюсь стать для своих детей хотя бы по­ловиной того, кем отец был для нас с Джоуи. Некоторые люди не могут этого понять или, что еще хуже, это приводит их в шок. "Но ваш отец был в тюрьме", — говорят они мне. "Он был связан с ор­ганизованной преступностью". Любовь отца к нам никак не связа­на с тем выбором, который он сделал в своей жизни. Если бы он был банкиром или министром, он бы не смог любить нас сильнее.

К тому времени, когда отец сидел в тюрьме второй год, с деньга­ми у нас становилось все труднее. Мы могли позволить себе толь­ко самое необходимое. И не было никаких дополнительных воз­можностей заплатить по $90 за каждого из нас для поездки в Кан­зас, чтобы навестить отца в тюрьме. Как-то в воскресенье Гас и Мими отозвали маму в сторону. "Тутси, сколько прошло с тех пор, как ты ездила к Тони?" — спросили они ее.

"Почти три месяца", - ответила она.

"А мальчики? Когда они последний раз видели своего отца?"

"Примерно восемь месяцев назад".

Дядя Гас и дядя Мими полезли в свои карманы и достали каждый примерно по $200. "Тутси, - сказали они маме, — поезжай с маль­чиками и повидайтесь с Тони".

Во время учебы с четвертого по седьмой класс я видел отца все­го несколько раз. И нас разделяли не только деньги. Годы спустя я узнал, что отец сказал маме, что ему очень тяжело видеть нас всего несколько часов, а после этого снова говорить нам до свидания на целую вечность. Наконец, после трех лет судебных баталий отец выиграл аппеляцию на пересмотр дела. Он снова был дома и снова - под обвинением.

Погрузившись в наши с Джоуи жизни, он старался как-то ком­пенсировать свое трехлетнее отсутствие. Я к тому времени начал заниматься спортом, особенно футболом, который в средней шко­ле был любимой игрой отца. Когда дело касалось спорта, отец ни

 

 

66

одному из нас с Джоуи не давал предпочтения. В самом деле, он да­же не разрешил мне в седьмом классе играть в футбол, пока Джоуи, тощий ребенок — на два года младше меня — не сможет тоже играть в футбол.

"Твой брат не играет, и ты не играешь", — сказал мне отец как-то утром.

"Это несправедливо! — запротестовал я. — Он недостаточно ве­сит. Это не моя вина".

"Он не играет, и ты — не играешь".

"Но папа..."

"Заруби себе на носу". Когда отец так говорил, я знал, разговор окончен.

В тот день, когда Джоуи взвешивали во время набора в команду, я был рад, что они не проверили его карманы. Они бы нашли там гирьки, которыми я нагрузил его, чтобы его взяли.

Мы с Джоуи были настолько близки, насколько могут быть близкими братья. Хотя каждый из нас был независим, наши жизни сплелись воедино. Он стоит в 8&Р-яме рядом со мной, но мы тор­гуем, каждый на свой счет. Он сам добился удачи на рынке, и все-таки просит у меня делового совета. Когда я находился в процессе болезненного развода, мой брат был моей опорой. Отец и не мыс­лил, чтобы было иначе. Он мог превращать нас в соперников, кон­курирующих за его внимание, играя с нами no-отдельности, в не­сколько искаженной попытке сделать нас сильнее. Но отец одина­ково любил нас обоих. Он хотел, чтобы каждый из нас был незави­симым, чтобы мы были мужчинами, принадлежащими сами себе. Он считал, чем сильнее мы будем как личности, тем лучше нам бу­дет вместе. Чтобы укрепить наши тела и ум, он поддерживал наши занятия различными видами спорта.

Когда я играл в футбол в юниорской команде средней школы, отец приходил на каждую тренировку и каждую игру. Он сидел на скамейке, аплодируя мне, когда я играл хорошо, и ругая во все гор­ло, когда я позволял себе расслабиться. Он был жестче любого тре­нера. Когда игра заканчивалась, он критиковал меня всю дорогу до дома. Я снова и снова слышал одно и то же: нельзя себе давать по­слаблений.

Он сделал нас с Джоуи неистовыми конкурентами, чтобы мы ни­когда не теряли свое преимущество, которое в его мире означало разницу между выживанием и смертью. Поэтому когда он говорил мне, чтобы я выкладывался в полную силу футболиста седьмого

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА   67

класса, Несмотря на мое больное колено, я знал, он хотел укрепить меня. Он говорил мне: чтобы противостоять своим товарищам по команде, я должен доказать себе, что я - лучший. Я понимал, он хотел, чтобы все меня боялись и никто не мог сбить меня с ног. Он хотел, чтобы я стал таким же, как он. Я должен был стать сильным и упорным. Я должен научиться смотреть в глаза сопернику и за­ставлять его отступать. И я никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был поддаваться страху.

При всех напастях, с которыми мне пришлось столкнуться в те­чение жизни, дух борьбы позволял мне оставаться сильным не только в спорте, но и в торговой яме. Он давал мне мужество сра­жаться и побеждать, поддерживал меня, когда надо было выкараб­киваться из поражений.

К середине 1985 года благодаря умению хорошо исполнять при­казы клиентов наша группа заняла доминирующие позиции в 8&Р-яме. Но на нашем клиентском столе было заметным отсутст­вие одного важного клиента: Salomon Brothers. Будучи борцом по своей природе, я хотел подчистить под метлу все ведущие брокер­ские дома. Но бизнес Salomon Brothers принадлежал двум трейде­рам, одним из которых был Боб. Он стоял через три человека от ме­ня и всегда оставался моим соперником. Я относился к нему с ве­личайшим уважением. Как и я, он был горячим итальянцем, стиль которого "все на моем лице". Как трейдер он мог все: исполнять приказы, торговать спрэдами и с легкостью торговать несколькими сотнями контрактов. При всем уважении к его способностям я все-таки хотел перетянуть у него небольшую часть бизнеса с Salomon Brothers.

На полу Мерк столом Salomon Brothers заправлял Мэтг Вулф. Этот стол находился всего в нескольких футах от моего места в яме. Поэтому я знал, Мэтт очень хорошо осведомлен о моих возможно­стях. Но Мэтт не хотел отдавать мне никакую часть бизнеса. Боб был его человеком. Мэтт лояльно относился ко всем людям, с ко­торыми работал, и когда в бизнесе он давал свое слово, он его дер­жал. Перехватить бизнес мне помогла толика рыцарства в отноше­нии одной из немногих женщин-брокеров в нашей яме, после чего ужасный слух на какое-то время снова лишил меня этого бизнеса.

Дженифер Гордон стояла в 8&Р-яме, где доминировали мужчи­ны, и выполняла для клиентов небольшие лоты. Она была хорошей девочкой, и меня всегда выводило из себя, когда какой-нибудь

 

 

68

трейдер приставал к ней. В один из дней я увидел ее, плачущую. "Дженифер, что случилось?" — спросил я.

"Ничего", — сказала она, отворачивая свое лицо.

"Успокойся. Скажи мне, что происходит".

Дженифер показала мне на нескольких брокеров на другой сто­роне ямы. "Они меня достают. Они думают, что это смешно - ме­шать мне в тот момент, когда я совершаю сделку".

"Кто это делает?" - настойчиво спросил я. Дженифер сказала мне их имена.

Я подошел к брокерам, которые приставали к Дженифер. "Вы думаете, что вы такие крутые ребята, которым можно лапать жен­щину, - крикнул я. - Слушай сюда. Если кто-нибудь еще достанет Дженифер, он достанет меня".

С того дня мы с Дженифер стали хорошими друзьями. Когда ей кто-то чем-то мешал, ей достаточно было в шутку сказать: "Сейчас позову Льюиса" — и проблема исчезала. В то время романтический интерес Дженифер был прикован к Мэтту Вулфу. Когда у них нача­лись свидания (позже они поженились и у них появилось двое де­тей), я попросил Дженифер замолвить за меня пару добрых слове­чек Мэтту. "Скажи ему, я неплохой парень, — сказал я, наполовину шутя, наполовину серьезно. - Скажи, чтобы дал мне немного это­го бизнеса".

Затем в один из дней спустя несколько недель после того, как Дженифер выступила перед Мэттом в качестве моего адвоката, мой клерк принес мне приказ на покупку 200 контрактов по моему ус­мотрению. Клиентом была компания Salomon Brothers. Я отлично исполнил этот приказ, поразив Мэтта своими способностями. Я начал получать небольшую часть бизнеса Salomon Brothers, но Боб по-прежнему был их основным брокером.

Затем против Боба и другого брокера выдвинули обвинение в грубом нарушении правил торговли, основанное на подозрениях в совершении договорной сделки. Их обвинили в организации зара­нее оговоренной сделки, когда один брокер должен был выставить предложение на покупку 1 000 контрактов, а другой — исполнить приказ на продажу 1000 контрактов. Хотя данную сделку соверша­ли в яме, были подозрения, что ее спланировали заранее. Это нару­шение действующего в яме принципа открытого выкрика, где каж­дый бид и оффер должны делаться публично.

После этого инцидента Боб потерял бизнес Salomon Brothers, а я получил большую его часть. После этого на моем клиентском сто-

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА   69

ле оказались все ведущие брокерские дома. Что касается Боба, то данный инцидент погубил его карьеру трейдера. Позже он уволил­ся и начал другой бизнес. Это оказалось удачным ходом. Он сделал свой бизнес публичным и заработал значительно больше $200 мил­лионов.

Бизнес с Salomon Brothers - это победа, добытая благодаря мое­му духу борьбы. Но это сделало меня более крупной мишенью. С того дня, как я пришел на Мерк, мне неоднократно приходилось разбираться со слухами и инсинуациями о моем отце и об органи­зованной преступности. За прошедшие годы на биржу приходили анонимные письма о моих связях с организованной преступнос­тью или о том, что я занимался отмыванием денег. Воспользовав­шись Законом о свободе информации (Freedom of Information Act), я получил файлы ФБР, свидетельствовавшие, что я мишень рассле­дований. Налоговое управление США проверяло мои банковские счета несколько раз. Но никаких нарушений с моей стороны не на­шли. Сбывалось то, о чем отец говорил мне, когда мне было девять лет: из-за моего происхождения я должен быть более ответствен­ным, чем остальные.

Именно это и случилось, когда ФБР нанесло неофициальный визит в Salomon Brothers. Оглядываясь назад, я понимаю, это сле­довало расценивать как знак того, что федеральные власти начина­ют расследование торговли на Мерк. Результатом этого визита ста­ла громкая операция по расследованию, ставшая известной в 1989 году. Однако на это еще не было никаких намеков, когда ФБР по­говорило с Аира Харрисом, управляющим торговым бизнесом Salomon Brothers в Чикаго. После разговора с ФБР Аира Харрис позвонил Мэтгу Вулфу. Гораздо позже мне передали содержание того разговора:

"Кто такой этот Борселино, исполняющий наши приказы на Мерк?" - спросил Харрис у Мэтта.

"Он управляет частью наших фьючерсов на S&P, - сказал ему Мэтт. — Он один из лучших".

"Хорошо, ко мне приходило ФБР, - сказал Харрис напрямую. -Они сказали, отец Борселино мафиози. Они считают, что Борсели­но может отмывать деньги для чикагской мафии".

К счастью, из уважения к Мэтгу я рассказывал ему о своем отце. Я не хотел, чтобы он услышал это от кого-то другого. По своему горькому опыту я знал, что люди могут использовать историю мо­его отца против меня. Мэтт никогда не верил, что я мог отмывать

 

 

7О 

деньги, но, когда Аира высказал предложение, что, возможно, сле­довало бы передать бизнес Salomon Brothers кому-либо другому, выбор у Мэтга оказался небольшой. Мэтт искренне расстроился, когда рассказывал мне, что произошло.

"Не беспокойся насчет этого, - заверил я Мэтта. Но внутри ме­ня все кипело. - Не связывайся с этим, Мэтт. Тебя нельзя лезть в проблемы с Salomon из-за меня".

Но Мэтт не собирался пускать все на самотек. Не говоря мне ни слова, он позвонил директору Salomon Brothers Стэнли Шопкорну в Нью-Йорк. Шопкорн внимательно выслушал, что Мэтт хотел со­общить обо мне.

"Этого парня в чем-нибудь обвиняли?" - спросил Шопкорн.

"Нет", — ответил Мэтт.

"Ладно, тогда я не собираюсь забирать у него наш бизнес. Не­важно, чем занимался его отец. Я не собираюсь это делать только из-за того, что у него итальянская фамилия".

У меня никогда не было возможности встретиться с Шопкор-ном. Но если у меня когда-нибудь появится такая возможность, я поблагодарю его за то, что он сделал для меня лет 15 назад. Моя признательность Мэтту простирается гораздо дальше каких-либо денежных результатов бизнеса с Salomon Brothers. Он встал на за­щиту меня и моей честности, поставил на карту свою профессио­нальную репутацию. В мире бизнеса, где настоящая дружба встре­чается редко, а почти каждое действие продиктовано собственной выгодой, это акт доброты, который я никогда не забуду.

Инцидент с Salomon Brothers снова преподал мне урок, который я получал и раньше. Независимо от того, насколько я хорош в де­ле, всегда найдутся, кто попытается отобрать у меня то, что я зара­ботал честно. Я научился иметь дело с разочарованием и нести груз тяжелой ответственности еще подростком. Но дух борца — это спо­собность взвалить себе на плечи больше, чем полагающаяся тебе ноша. Это еще один из жизненных уроков моего отца.

После того, как отец выиграл свою апелляцию, он со своими ад­вокатами решил отказаться от второго суда и вместо этого заклю­чить сделку. Мой отец признавал себя виновным в обвинениях в нападении с целью грабежа в обмен на более легкий приговор, за­считывающий три года, которые он уже отсидел. Он надеялся и мо­лился, что судья вынесет наказание с условным исполнением. Больше всего мы не хотели, чтобы отец снова ушел от нас. С мо­мента, когда он покинул Левенворт, прошло восемь месяцев.

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА   71

На слушании дела мы с Джоуи свдели рядом с матерью. Я смот­рел по сторонам в обшитом деревянными панелями зале суда, где юристы в темных костюмах щелкали своими портфелями и выкла­дывали из них папки и юридические документы. Я помнил, что, когда в зал войдет судья, надо встать прямо, как учил меня отец. С ударом молотка судьи мы опустились на скамью. Мы с Джоуи уста­вились на судью, сложив руки на груди. Никаких действий, кроме ерзанья на стульях, мы совершить не могли.

"Ваша честь, — начал адвокат отца, - Вы меня знаете. И вы зна­ете, что обычно я не привожу детей на заслушивание приговора". Он жестом указал на нас. Мы с Джоуи сели, немного выпрямив­шись.

"Но Тони Борселино не похож на остальных подзащитных, про­ходивших через этот зал". Адвокат вкратце рассказал историю жиз­ни моего отца. Он был водителем грузовика, ходил на работу каж­дый день, но оказался связан с плохими людьми. Он уже отбыл за свое преступление три года в Левенворте, в течение которых был примерным заключенным. Адвокат рассказал, что отец прошел курс Дэйла Карнеги, создал банк донорской крови и писал статьи в тюремную газету. Мой отец даже помогал организовывать визиты в Левенворт приглашенных лекторов, среди которых был Рокки Марчиано.

"Ваша честь, — завершил свою речь адвокат, — Это человек, ко­торого, очевидно, можно реабилитировать".

Судья посмотрел вниз со своей скамьи и сложил свои руки. По­смеиваясь он сказал: "Если Тони Борселино такой, как вы его опи­сали, почему я должен лишать исправительное учреждение такого хорошего человека?"

Судья приговорил моего отца к 13 годам тюрьмы с зачетом трех лет, которые отец уже отсидел. Я знал, еще 10 лет приговора отцу означают: когда он вернется домой, мне будет 22 года. В тот момент мне казалось, что отец будет находиться в тюрьме всю мою остав­шуюся жизнь.

На следующее утро появился проблеск надежды. Адвокат моего отца позвонил нам и сказал, что судья назначил еще одно заседа­ние суда на утро понедельника. У нас появилась надежда, возмож­но, приговор будет смягчен. Вместо этого судья согласился дать от­цу "А" номер. Это означало, что он должен регулярно представать перед советом по условному освобождению. Но мой отец всегда был реалистом. Несмотря на присвоение этого "А" номера, у него

 

 

72 

был и другой код — ОС на его тюремной робе, означавший принад­лежность к организованной преступности. Отец знал, что при на­личии кода ОС "А" номер приобретает совсем другое значение. Он мог означать, что отцу придется отбывать весь свой срок.

Я не плакал в те первые месяцы, когда отец попал в тюрьму. Мне удавалось не плакать во время праздников, проходивших без него. Я выдержал первые слушания о выполнении условий досрочного освобождения, состоявшиеся через шесть месяцев после отказа в его освобождении, и я пережил следующие слушания через год, и следующие через полтора года. Дома жизнь продолжалась. Мама работала юристом у Маури Кравитца, а затем поступила на вторую работу официанткой, а позже фитнесс-инструктором в оздорови­тельном клубе, которым управляла ее подруга. После средней шко­лы я пошел в Католическую среднюю школу Монтини в Ломбарде. Поступив в эту школу, я начал понимать, как долго отец находился вдали от нас и какую большую часть моей юности он пропустил. Когда я был на первом курсе, отец снова предстал перед советом о досрочном освобождении, и ему снова отказали. На этот раз выне­сти это оказалось для меня тяжелее, чем раньше. Когда я услышал новости, то ушел в свою комнату и разрыдался. Мама пыталась ус­покоить меня. Раньше она никогда не видела, чтобы я плакал так сильно. Но это было недолго, и больше никто этого не видел. Отец был в тюрьме, и мы не знали, сколько продлится его отсутствие. В тот момент я решил, что никогда больше не буду плакать из-за от­сутствия моего отца. Я должен жить своим умом, как это делал отец, и быть морально стойким, чтобы блокировать эту боль.

Тем временем я осознал: лучшее, что я мог бы сделать, — это то, чего хотел от меня отец. Я ходил в школу каждый день, выполнял просьбы мамы, играл в футбольной команде средней школы. Заня­тия спортом помогали мне чувствовать себя ближе к отцу, хотя его не было рядом. Я никогда не связывался с наркотиками. Я не хотел огорчать своих родителей и считал употребление наркотиков про­явлением слабости. В школе я состоял в команде жокеев и участво­вал в зональных соревнованиях по другим видам спорта. В этом от­ношении я был почти как мой отец. Я был спортсменом и имел друзей в очень разных кругах. В Монтини я мог общаться с детьми богатого и среднего класса, а в районе Сикеро с плохой репутаци­ей мог дружить с итальянскими детьми из бедных кварталов.

Со временем я доказал, что могу нести ответственность, возло­женную на меня отцом — быть главой семьи в его отсутствие. Я по-

 

 

ДУХ СОПЕРНИЧЕСТВА       73

мню тот день, когда вернулся домой с летней работы после перво­го курса в средней школе и сразу почувствовал, что-то не так. Ма­мина машина была в гараже, но маму я не мог найти. Я обошел весь дом, зовя ее. Я поднялся на второй этаж. Дверь в ванную была за­крыта. "Мам?" — крикнул я через дверь. Ответа не было. "Мам?" — крикнул я немного громче и постучал.

Я приоткрыл дверь и крикнул снова: "Мам?"

Я нашел свою мать в полубессознательном состоянии, лежащую в ванне, истекающую кровью. Я взял ее из ванны и отнес в маши­ну. Мне было всего 15 лет, у меня не было водительских прав, но я отвез ее в госпиталь Элмхерст, где ей сделали экстренное перелива­ние крови.

Мой отец в тюрьме, а моя мать в больнице. Я не имел понятия, насколько близко к смерти было ее состояние. Но я не позволил страху овладеть мной. Мне надо было связаться с отцом, но обыч­но заключенным не разрешают принимать телефонные звонки. Сегодня они могут принимать звонки хоть каждый день, если захо­тят. Но в те дни это было не так.

Мы с Джоуи пошли в дом к тете Джози и позвонили в тюрьму. После некоторых усилий мы связались со священником, который был тюремным капелланом, и объяснили ему ситуацию. Наконец, к телефону подошел отец.

Я был так рад слышать его голос, но мне было очень трудно ска­зать ему то, что я должен был сказать. "Пап, — сказал я. — С мамой случилось что-то очень плохое. Сегодня я пришел домой и нашел ее в ванной, истекающую кровью. Я отвез ее в больницу".

Моему отцу разрешили разговаривать по телефону только со мной. Такое было правило. Но тетя Джози, его сестра, передала от­цу, что все будет нормально. "Не беспокойся о своих детях, Тони", - кричала она рядом с трубкой достаточно громко, чтобы отец мог услышать. — Они будут со мной. Я позабочусь о них, Тони. Тебе не надо о них беспокоиться".

"Скажешь тете Джози, что я слышал ее, — ответил отец. — Ска­жи ей, что я не буду беспокоиться, потому что она будет присмат­ривать за вами".

После того, как маме сделали операцию, у нас возникли другие проблемы. У мамы не было медицинского страхового полиса, а у нас денег. К счастью, работник социальной защиты в больнице по­мог нам получить финансовую помощь и талоны на продукты. Ма­ма была в крайнем смущении, что нам приходилось отоваривать

 

 

74 

талоны на продукты. Поэтому она нашла бакалейщика, который менял наши талоны номиналом $50 на $40 наличными. Отец, со своей стороны, сделал все, чтобы помочь нам и отблагодарить больницу за оказанную маме помощь. Поскольку отец отвечал за банк донорской крови в Левенворте, он организовал крупную по­ставку крови в эту больницу.

Пока мама поправлялась, ей пришлось оставить работу. Мы бы­ли разорены, и я знал, что должен что-то делать. Поскольку у меня были летние каникулы, я попросил Чака, одного из маминых дру­зей, помочь мне устроиться на работу в Профсоюз монтажников, который занимался монтажом крупных рекламных щитов в Мак-Кормик Плэйс, выставочном центре Чикаго. У Чака не было для меня работы. Но через два дня мне позвонил человек из Профсою­за водителей грузовиков, знакомый с моим отцом. Чак звонил ему и объяснил ситуацию. Мне сказали выходить на работу в понедель­ник утром.

На МакКормик Плэйс водители грузовиков устанавливали и разбирали павильоны

 

7