ГоловнаЗворотній зв'язок

Дэйтрейдер- от Ямы к ПК

Худшие времена

Н

икто не может пройти по жизни невредимым, и я не исключение. На мою долю выпали и препятствия, и травмы, и потери: смерть роди­телей, развод, неверие в себя, почти парализовавшее меня. Когда я находился в глубоком кризисе, единственным искренним жела­нием было выбраться из него. Будь это в моих силах, я бы сделал все, чтобы стереть эти события из моей жизни. Но я не мог этого сделать, поэтому у меня оставался один выбор: попытаться извлечь из собственных страданий какое-то понимание этих событий. Для меня как для трейдера, да и как для человека это неоценимые уро­ки: потери случаются; бывает, они неизбежны. Секрет в том, чтобы не дать им уничтожить вас.

Трейдеры не любят думать о потерях. Никто не бывает прав все­гда. Никто не получает прибыль на каждой отдельной сделке или в каждый отдельный день. У всех временами бывают плохие дни, возможна даже полоса плохих дней. Когда это происходит, нельзя позволять неудачам вводить вас в состояние шока. Поддайтесь страху, и он может полностью овладеть вами. Конечно, нельзя впа­дать и в другую крайность и верить, что вы неуязвимы. Я видел многих трейдеров, разорившихся и сгоравших, потому что они ду­мали, что рынок должен пойти их путем.

Чтобы выжить в худшие времена, и в жизни, и в бизнесе, вы должны вернуться к основам того, кто вы, откуда пришли и куда направляетесь. Вы должны полагаться на собственную силу. Если вы удачливы, вы можете также получить поддержку со стороны не­которых людей вокруг вас. Однако в отличие от лучших времен,

 

83

 

 

84  ДЕЙТРЕЙДЕР: КРОВЬ, ПОГ И СЛЁЗЫ УСПЕХА

когда у вас имеется множество так называемых "друзей хорошей погоды", худшие времена приходится встречать одному.

В лучшие времена 1987 года я сделал $4,5 миллиона только за счет торговли собственными деньгами. Я не зарабатывал инвести­ционных вознаграждений или комиссионных. Каждый заработан­ный мной доллар — это прибыль от торговли собственными день­гами. Я оказался в числе тех, кому повезло в 1987 году сделать боль­шие деньги. Другие разорились и никогда больше не получили ни малейшего шанса что-либо изменить. Несмотря на полученную в том году прибыль, я считал, что тот крах худшее, что могло слу­читься с рынком. Понятно, что хаотическое свободное падение позволило мне заработать более миллиона доллара менее чем за минуту. Но я испугался, что крах 1987 года, выражаясь аллегориче­ски, просто убьет "гусыню, несущую золотые яйца".

Крах повлек введение надзора со стороны регулирующих орга­нов. В результате на торговлю наложили жесткие ограничения, а в конечном счете двойную торговлю на Мерк запретили. После кра­ха 8&Р-яма оказалась под самым пристальным вниманием надзи­рающих органов. Комиссия по Ценным Бумагам и Биржам (SEC) пыталась получить надзорную власть над ямой S&P, забрав ее у Комиссии по Торговле Товарными Фьючерсами (CFTC). SEC тео­ретизировала следующим образом: поскольку 8&Р-контракт осно­ван на фондовом индексе, З&Р-фьючерс должен находиться под ее контролем. Однако 8&Р-контракт — это фьючерсный контракт с наличным расчетом. Вы не можете держать 8&Р-контракт до его истечения и принять поставку акций компаний, входящих в ин­декс S&P 500. Данная проблема надзора прошла весь путь до ФРС, которая вернула ее CFTC. В конце концов, CFTC сохранила за со­бой контроль над 8&Р-контрактом, но была вынуждена колоссаль­но увеличить маржевые требования.

Перед крахом маржа по 8&Р-контрактам составляла около $1500. CFTC увеличила ее до интервала между $15 000 и $20 000, объясняя, что более высокая маржа ограничит число участников в 8&Р-яме. Это, в свою очередь, снизит волатильность рынка фью­черсов на S&P. Однако снижение числа участников означало паде­ние ликвидности, что фактически повысило волатильность. Чем больше на рынке участников, тем большее разнообразие мнений и ценовых уровней, обеспечивающих реализацию этих мнений. Это приводит к ликвидному и эффективному рынку.

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА 85

Для меня — члена Мерк — маржевые требования не были слиш­ком высокими по сравнению с нечленами биржи. К тому же я дэй-трейдер и редко оставляю позицию на ночь, поэтому для меня мар­жа не проблема. Единственный случай, когда трейдер должен вно­сить маржу, — это для удержания позиции до следующего дня. Ухо­дите домой "флэт"1, и вы никогда не столкнетесь с требованиями по марже. Однако снижение объема торговли 8&Р-контрактами оказалось большой проблемой, хотя я и не сразу заметил влияние этого на меня.

После краха 1987 года объем по S&P упал колоссально. В 1987 году он находился в интервале примерно 62 000 — 90 000 контрак­тов в день. В 1988 году он упал до 30 000 — 50 000 контрактов в день. Снижение объема наблюдалось и на Нью-Йоркской Фондовой Бирже (NYSE), но оно было не настолько значительным, как по 8&Р-фыочерсам. Объем операций на NYSE упал с уровня 150-250 миллионов акций в день в 1987 году до 110-180 миллионов в 1988 году. Это выглядело так, будто рынки носят траур по всем выбро­сившимся из окон и всем занятым в брокерском бизнесе, попав­ших под увольнения. Число занятых в данной сфере снизилось почти на 30 процентов.

Пока рынок S&P претерпевал изменения, я по-прежнему торго­вал, как и раньше. Это несоответствие и настигло меня, сократив мой годовой доход в 1988 году до малой доли того, что было годом раньше. Необходимо было посмотреть на себя в зеркало — в букваль­ном смысле — и изменить подходы к бизнесу. Я должен был пройти через худшие времена и найти свой путь в этот переходный период.

К 1987 году я приобрел репутацию самого крупного и наиболее прибыльного трейдера в 8&Р-яме. Я всегда заключал от 5 000 до 8 000 контрактов в день, и все - с собственного счета. В 1988 году я продолжал проведение крупных сделок в том же стиле - иногда по­купая или продавая за одну сделку сотни контрактов. Я стал столь авторитетным, что некоторые фондовые менеджеры стали инст­руктировать своих людей наблюдать, как я торгую. Они хотели знать, что я делаю благодаря своему умению определять и анализи­ровать поток приказов на пол, что позволяло чувствовать, окажет­ся ли рынок бычьим или медвежьим. В дополнение к тому внима­нию, которое я привлекал к своей торговле, Дэн Дорфман написал обо мне очерк "Бывший водитель грузовика находит свою удачу во фьючерсах", который появился в " USA Today" 2 сентября 1988 года (стр. 7В).

з «флэт" (flat) - биржевой сленг, обозначающий отсутствие открытых позиций (на торговом счету). - Прим. ред.

 

 

86 

У меня никогда не было намерений становиться крупнейшим игроком в 8&Р-яме. То ли благодаря моей терпимости к риску, то ли стилю моей торговли, я поднялся в табели о рангах, став круп­нейшим трейдером в этой яме.

Но проблема состояла в том, что объем торговли в 8&Р-яме рез­ко падал. Поскольку я торговал большими объемами, то являлся ведущим лекалом. Это означало: когда у ордер-филлеров появлял­ся к исполнению приказ крупного клиента — на покупку или про­дажу нескольких сотен контрактов, — они рассчитывали, что я зай­му противоположную сторону данной сделки. Однажды я заклю­чил с одним из брокеров крупную сделку по цене, минимальной для данного дня. После этого я заключил еще одну крупную сдел­ку с тем же брокером по цене, ставшей максимальной ценой дан­ного дня. Вместе эти две сделки составляли примерно 300 или 340 контрактов, проданных по максимуму, и примерно 200 или 250 контрактов, проданных по минимуму.

У Согласительного Департамента Мерк это вызвало подозрение. В течение дня я заключил сделки с одним и тем же брокером и по максимальной, и по минимальной дневной цене, поэтому его вы­звали для объяснений. Департамент интересовало, не сдал ли этот брокер мне данные сделки. Брокер объяснил: "Я торговал с пар­нем, который давал лучшие цены. Я хотел обеспечить своим кли­ентам наилучшее исполнение".

Проблемой для меня стала торговля по-крупному на рынке, объ­ем которой снизился. Это увеличило мой риск. Почти каждой сво­ей сделкой я двигал рынок — иногда против себя. В результате у ме­ня появились большие колебания. В один день я мог быть в плюсе, на следующий — в минусе, а к концу недели после всех моих уси­лий прибыль могла оказаться ничтожно малой.

В конце того года я понял, что должен что-то изменить. При­шлось принять тот факт, что рынок изменился, поэтому я как трей­дер должен измениться вместе с ним. Как я и предполагал, 1988 год оказался для меня убыточным годом. Проблема усугублялась тем, что, заработав в 1988 году всего $110 000, я жил так, словно по-прежнему зарабатываю несколько миллионов. К счастью, я рас­считался по займам на покупку домов из прибылей 1987 года. Я придерживался трейдерской ментальное™ платить наличными за все и не накапливать долги.

Однако реальность такова, что как трейдер я должен был фунда­ментально перестроиться, выкинув из головы, что я — крупнейший

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА   87

игрок или, что еще важнее, все смотрят на меня как на крупнейше­го игрока. Чтобы следовать собственному правилу торговли — все­гда быть синхронным по отношению к рынку — я должен изме­ниться. На рынке объем торговли упал примерно на 50 процентов, поэтому я должен снизить обороты.

По аналогии со спортом можно сказать: все знают, Майкл Джор­дан — лучший игрок в баскетбол (хотя я и не сравниваю себя с та­кой суперзвездой). Но он не может забивать в каждой игре по 55 очков. Ему приходится забивать столько, сколько ему дадут осталь­ные. Бывают дни, в которые он набирает всего 20 очков. Когда п о-сле краха 1987 года рынок фьючерсов на S&P изменился, мне при­ходилось быть 20-очковым игроком большую часть времени.

Другим уроком того времени была реальность страшного испы­тания медными трубами. Я говорю "страшного", потому что оно связано с заблуждением, что любой человек может (ну а ты в осо­бенности) реально превратить в золото любую возможность. Про­сто жизнь не подтверждает этого. Однако мою уверенность поддер­живали мои ранние сделки с недвижимостью. Я купил лот земли в Хинсдэйле, элегантном, аристократическом западном пригороде Чикаго, за $279 000, а через шесть месяцев продал его за $440 000. Я покупал и продавал дома и земельные участки, некоторые из них обновлял, другие сносил и отстраивал заново. Если бы я когда-ли­бо отошел от торговли в яме, бизнес с недвижимостью мог стать моим вторым призванием. Но недвижимость единственная об­ласть, в которой я оказался удачливым инвестором. На некоторых капиталовложениях я оставался при своих или довольствовался не­большой прибылью, а на других - прогорал.

По соседству с местами моего детства я открыл ресторан, "Кафе Десятой улицы". Однако я узнал, что если ваша карьера не связана с ресторанным бизнесом, то для вас — случайного инвестора — этот бизнес плохой вариант вложений. Я открывал места для ручной мойки машин и парковочные стоянки, но, к моему разочарова­нию, обнаружил, что почти каждый, кто там работал, оказывался моим "партнером", не церемонясь, запуская руку в кассу. Я поте­рял $10 000 здесь, $20 000 там, но это не слишком дорогой урок, чтобы навсегда понять, что надо направить усилия на то, что я де­лаю лучше всего, — на трейдинг.

Однако это не остановило людей настойчиво предлагать мне еще больше схем обогащения, которые только можно представить. Не­которые из них были просто дикими, некоторые имели смысл. Но

 

 

88  

все имели одну общую черту: мои деньги, а мозги кого-то другого. Еще пару раз я соглашался на такие предложения. Но однажды я покончил с этим из-за нехватки времени.

Мой друг подошел ко мне с идеей инвестирования в нефтяные скважины, чем занимался он сам. Сначала я отнесся скептически. "Мы что-нибудь на этом заработаем?" — спросил я его.

"Сейчас у меня вложен в это $1 миллион, и я получаю доход. Я собираюсь вложить в этот бизнес еще $4 миллиона".

С некоторой неохотой я все же согласился вложить в это $200 000, но сказал своему другу, что хочу изучить нефтяной бизнес.

"Я гарант твоих денег, - сказал мне мой друг. — Ты не потеряешь ни цента".

Однако оказалось, что бурильщик нефтяных скважин имел рас­крученную пирамиду. С помощью доходов он заманивал людей, подобных моему другу, чтобы они инвестировали еще больше. Ре­шающее слово по поводу бурильщика нефтяных скважин мне со­общил мой приятель из Лас-Вегаса. За столом для игры в кости он разговаривал с парой людей из Техаса. Когда упомянули имя неф­тяного бурильщика, техасцы просто рассмеялись. "Он крупней­ший мошенник штата Техас", - сказали они.

Нефтяные скважины, которые он бурил, оказались просто пыль­ными дырками в земле. Предполагаемый нефтяной магнат зараба­тывал себе прибыль на том, что всего лишь устанавливал имевшее­ся у него оборудование для бурения нефтяных скважин и клал в карман $400 000 с каждой скважины в качестве расходов на буре­ние. К счастью, благодаря моему другу, гарантировавшему мои из­начальные вложения, я вытащил оттуда свои деньги. Мой друг, по­теряв на этой сделке миллион долларов, благодарил меня за то, что я остановил его от инвестирования еще больших денег.

Когда дело касалось неудачных инвестиций или дневная торгов­ля в яме оказывалась плохой, я принимал убытки и "переключался на музыку". Все это было — часть игры в риск и доходность, извест­ной как спекуляция. Я могу ею заниматься, поскольку знаю, в ко­нечном счете, речь идет только о деньгах. Я не беспокоюсь о фи­нансовых рисках, поскольку верю, что, вернувшись к тому, что я делаю лучше всего — к торговле на рынке, — я всегда заработаю больше. Возможно, это звучит надменно, но такова реальность.

Эти уроки дались мне очень тяжело, через длительные стрессо­вые события в моей жизни, оставившие в моей душе глубокие шра­мы. Я не упрощаю и не ищу рациональных объяснений, что со мной

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА   89

происходило. Но знаю, если вы можете справиться с личной траге­дией, финансовая потеря ничтожна. Если вы можете преодолеть са­мые опасные препятствия, то даже слив в сточную канаву миллио­на долларов не имеет значения. Эта философия родилась не потому, что у меня много лишних денег. Наоборот, я усвоил ее давным — давно, когда в кармане было не больше нескольких баксов.

У каждого в жизни есть то, о чем он сожалеет. У всех нас есть что-то, что хотелось бы сделать по-другому, если бы мы имели такой выбор. Оглядываясь в прошлое, мы спрашиваем себя, чего мы не сделали, что должны были сделать. Однако мы — итоговая сумма наших жизненных поступков. Нам приходится жить со сделанны­ми ошибками и отношением общества к тому, что мы делали. Нам приходится смириться с тем, что определенные события обуслов­лены нашим воспитанием и внутренними убеждениями относи­тельно себя и мира, поэтому неизбежны и непредотвратимы.

Как и большинство двадцатилетних молодых людей я считал се­бя неуязвимым. Все шло, как мне было надо. Я был членом фут­больной команды университета Де По. Я усердно работал, чтобы улучшить оценки для поступления в юридический институт. Я ве­селился с парнями и ходил на свидания с девочками. Если утопия и существует, то для большинства детей это колледж: вы можете жить как взрослый, но за вас платят ваши родители. Что касается меня, то лучшей жизни, чем в колледже, я просто не мог пожелать. Я видел красоту общеизвестной американской мечты, где для каж­дого существовали возможность и справедливость. Я часть мира богатых, который так отличался от мира моего отца.

Но один теплый вечер 4 июля 1978 года, когда я вернулся домой из колледжа, изменил все. Мир моего отца вступил в противоречие с моим миром, и шоры слетели с моих глаз. Я увидел мир и его же­стокость такими, какими они были на самом деле. С того момента я изменился во многих отношениях.

Произошедший инцидент был всего лишь дракой между подро­стками, жившими по соседству. По сегодняшним стандартам не­объяснимой жестокости в отношении молодых людей и бессмыс­ленного террора со стрельбой по живым мишеням та драка не сто­ила бы сегодня типографской краски при размещении на внутрен­них страницах газеты. Тем не менее драка соседей приобрела несо­размерные пропорции. С одной стороны, мой отец хотел защищать своих сыновей, и это желание, по-видимому, граничило с параной­ей. С другой стороны, существовала система правопорядка, кото-

 

 

90

рая, по моему мнению, явно хотела достать моего отца. В конце концов, на меня повесили обвинение в попытке совершения уго­ловного преступления, которое преследовало меня в течение всей моей взрослой профессиональной жизни. Я не могу оправдать чьих-либо действий в тот вечер 4 июля — ни отца, ни моих собст­венных. Я могу лишь попытаться объяснить, почему драка, кото­рая никогда не должна была выходить дальше угла улицы, превра­тилась в яростную битву.

Я сидел на заднем дворике с моими родителями и их друзьями, ожидая фейерверка. Внезапно на задний двор вбежал Доминик, один из друзей моего брата. Даже в сумеречном свете мы могли ви­деть, что изо рта у него идет кровь.

"Они избивают Джоуи", - сказал он и потерял сознание.

Я схватил Доминика и встряхнул его: "Где Джоуи?"

Он пробормотал что-то насчет того, что Джоуи на углу. Я выско­чил на улицу, потащив Доминика за собой. Дальше события разви­вались подобно падающим костям домино. То, что началось как дворовая драка между горсткой детей, переросло в битву, в которой я оказался одним из раненных.

Я нашел Джоуи на углу, окруженного парнями, которые наноси­ли ему звучные удары. Зачинщиком драки был соседский парень Смит. Там, на углу улицы, последовал обмен несколькими ударами, после чего приехала полиция, чтобы прекратить ссору. Но драка была далека от завершения. Когда прошла молва, что Смит и его дружки ждут нас в конце улицы, мы приняли этот вызов. Джоуи и я избили Смита и его друзей, а отец был рядом с нами.

Оглядываясь назад, я понимаю, какой ужас должен был вселить этот инцидент в сердце моего отца. Для него это было вопросом жизни и смерти. Он выжил в течение шести лет, проведенных в тюрьме Левенворт, зная, что никогда нельзя казаться слабым. Враг, не побежденный до конца, может однажды вернуться за тобой. Или, что еще хуже, любое проявление уязвимости может сделать вас мишенью со всех сторон. Отец не мог провести в своем уме грань между этой дворовой дракой теплым летним вечером и смер­тельными угрозами, с которыми ему приходилось сталкиваться в его жизни. Когда он понял, что нам угрожали, единственным вы­ходом, который читался по его глазам, было удостовериться, что драка, начатая кем-то другим, закончена нами.

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА 91

На следующий день у нас в дверях показался офицер полиции, предложивший нам защиту. Отец посмотрел на офицера полиции, как будто ему было очень смешно. "Защиту полиции? От чего?"

"Там, у торгового центра, кучка подростков угрожает выломать вашу дверь и вытащить вас и ваших сыновей на улицу".

"У вас в полицейском участке есть сколько-нибудь мешков для трупов? — спросил отец. — Хорошо, несите их сюда. Поскольку ес­ли кто-либо зайдет в этот дом, вы будете выносить их в мешках для трупов".

На следующий день нас беспокоили неясными телефонными звонками и взрывами пиротехники возле нашего дома. Даже жен­щине, убирающей наш дом, звонили несколько раз с угрозами. С меня было достаточно. Я собрался пойти искать Смита и положить этому конец — лучше словами. Но, когда Смит заметил мою маши­ну, он встал в оборонительную позицию. Когда я приблизился к нему, он отскочил и начал махать руками. Он начал эту драку, а я ее закончил. В конце концов Смит оказался на земле и без сознания. Кто-то вызвал полицию и скорую помощь.

Примерно в девять часов того вечера полиция снова пришла к нашим дверям. На этот раз у них были ордера на арест. Смит при­шел в сознание через достаточно долгое время после той драки, чтобы сказать: "Борселино достали меня". Полиция арестовала моего отца, моего брата Джоуи, абсолютно непричастных к этой драке, и меня. Моя мать была вне себя, когда полиция арестовала нас. "Не забирайте моих сыновей", — умоляла она полицию. "Не беспокойся. Все будет о'кей. Я с ними", — крикнул ей отец, когда полиция выводила нас.

Мы не переживали, даже когда копы доставили нас в тюрьму графства ДюПэйдж. Джоуи и отец не участвовали в той последней драке со Смитом, а я всего лишь закончил, что этот парень очевид­ным образом начал. Проблема была в том, что это был субботний вечер, и мы должны были пробыть в тюрьме до тюремных слуша­ний в понедельник утром. Мы сидели вместе на скамье в камере и ждали. Тюрьма Графства ДюПэйдж была, конечно, не Левенворт, но мой отец вернулся к своему менталитету выживания. Он распо­ложился на полу, напротив скамьи. "Вы двое спите", — сказал он нам. Джоуи вытянулся и уснул. Я пытался не заснуть, но задремал. Отец сидел там всю ночь, ни разу не сомкнув глаз, присматривая за нами.

 

 

92 

Оглядываясь в прошлое, могу сказать, причины для беспокойст­ва были и гораздо большие, чем последствия этой дворовой драки. Мы в то время не знали, что эту драку могли использовать против моего отца с целью вернуть его обратно в тюрьму. Это было бы уда­ром с тыла, и вместо отца в качестве мишени оказывался я. Моя уязвимость причинила бы отцу больше боли, чем любое наказание.

В понедельник утром нам предъявили обвинение. Суд присяж­ных вынес нам предварительное обвинение по четырем пунктам: оскорбление действием, нанесение тяжких телесных поврежде­ний, нанесение неустранимого вреда внешности потерпевшего и драка в общественном месте. Мы внесли залог и отправились до­мой. Заголовки газет потом преследовали меня очень долго: "Гла­варю мафии и его сыновьям предъявлено обвинение в избиении". Я гневно думал, что многие мои сокурсники по университету Де По были из Чикаго и могли прочитать эти истории из рубрик новостей. Да, я избил этого подростка, начавшего драку с моим братом, а затем со мной. Но мой отец и мафия не имели к этому никакого отношения.

До завершения судебного процесса с нами встретился прокурор графства ДюПэйдж Томас Кнайт. Он сделал моему отцу предложе­ние, от которого следовало отказаться. Кнайт сказал: "Это — сдел­ка. У вас еще осталось два или три года условного срока. Мы нару­шаем условия вашего досрочного освобождения, и вы возвращае­тесь в тюрьму. Если вы согласны на это, ваши дети останутся на свободе.

"О'кей", — сказал отец без малейших колебаний.

"Нет!" - сказали в унисон я и Джоуи.

Отец посмотрел на нас взглядом, заставившим нас замолчать. Он был готов принять эту сделку.

Когда прокурор ушел, мы с Джоуи сказали отцу, что он сошел с ума. "Ты же даже не был в той драке, — умолял я его. — Что мне да­дут? Условно? Они не собираются посадить меня в тюрьму".

Но отец уже принял решение. "Если тебя объявят виновным, за тобой будет уголовное преступление. Я не хочу этого". Отец согла­сился признать себя виновным в словесных оскорблениях и угро­зах насилием, но в последнюю минуту Кнайт и обвинители отказа­лись от своего предложения.

Память о том, как Кнайт и официальные лица графства Дю­Пэйдж сделали все, чтобы уничтожить моего отца, никогда не по­кидает меня. Спустя годы я с удовлетворением прочитал в сводках

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА 93

новостей, что Кнайт был среди семи служащих системы судебного исполнения, указанных в обвинительном акте из 79 страниц, осуж­денных за подтасовывание и сокрытие свидетельских показаний. Они попались на позорном судилище Роландо Круза за совершен­ные в 1983 году похищение, изнасилование и убийство 10-летней Дженин Никарико.

Ложное свидетельство привело к тому, что Круза признали ви­новным и приговорили к смерти за убийство, хотя приговор был отправлен на апелляцию. Как сообщала газета "Chicago Tribune", на третьем суде над Крузом ключевой свидетель обвинения изме­нил свои показания, и судебное дело против Круза прекратили. Но к тому времени Круз уже провел 10 лет в камере смертников.

Попытки прокурора склонить моего отца к сделке открыли мне глаза, каким образом на самом деле работает этот мир. Я оспаривал взгляды отца, считавшего, что колоду карт автоматически начина­ют подтасовывать против любого человека с итальянской фамили­ей. Я был студентом колледжа и спортсменом, был американцем, как и другие подростки. Мы с братом - дети из пригорода, никог­да не имевшие неприятностей с полицией, не состояли в бандах и не принимали наркотики. Но после этой драки я понял, о чем отец постоянно говорил мне. Правила неодинаково применяются по от­ношению к каждому. Все, чего хотели прокуроры — вернуть моего отца в тюрьму, хотя он не участвовал в драке со Смитом. Все, чего они хотели, — воткнуть перо в свои шляпы за то, что снова посади­ли Тони Борселино в тюрьму, независимо оттого, как это повлияет на жизнь его невиновных детей.

Именно поэтому я не удивился, когда жюри присяжных, в кото­ром доминировали афро-американцы среднего класса, оправдало О. Дж. Симпсона по обвинению в убийстве бросившей его жены, Николь Браун Симпсон. Независимо от мнения каждого из нас по поводу этого суда, факт остается фактом, что многие афро-амери­канцы знают с детства или по опыту близких друзей о предвзятом отношении полиции. Поэтому присяжным на нашем суде было нетрудно понять, что офицеры, проводившие расследование, сфа­бриковали дело против нас. В моей собственной жизни я видел слишком много прецедентов предвзятого вменения вины вместо презумпции невиновности, гарантированной Конституцией. И так же часто этническая принадлежность — единственная причина, по которой человека подозревают виновным в совершении преступ­ления.

 

 

94

Когда моей отец, брат и я предстали перед судом по обвинению в оскорблениях и угрозах, Смит изменил свои показания. В первой драке он обвинил не моего брата Джоуи, а другого подростка, ко­торый якобы его избил. Джоуи сняли с крючка. Сначала против друга моего брата выдвинули обвинения, но позже он доказал, что в тот уик-энд, 4 июля, его не было в городе. Через несколько дней сняли обвинения против моего отца. Перед судом остался я один. Меня осудили за оскорбление действием с отягчающими обстоя­тельствами и нанесением неисправимого ущерба внешности по­терпевшего. После объявления решения присяжных адвокат пред­ложил в качестве наказания для меня исправительные работы в те­чение пяти уик-эндов в тюрьме графства, поскольку я студент кол­леджа. К счастью, судья отклонил это предложение и дал мне один год условно без необходимости отмечаться в Департаменте по ус­ловным наказаниям.

После этого инцидента я остался с уголовным преступлением в биографии, которое позже создало мне трудности в пути на Чикаг­скую Товарную Биржу. Я знал, это подорвет мои шансы поступле­ния на юридический факультет, хотя мне и говорили, что инцидент подобного рода не уголовное преступление, связанное с мораль­ной испорченностью. Однако я уже испытал унижение наручника­ми и обыском с раздеванием догола, которые показали мне оборот­ную сторону системы правосудия. Тогда я впервые почувствовал, что такое предубеждение.

Из-за суда я на два дня опоздал в школе к началу футбольной баталии на выпускном курсе. Я видел взгляды и слышал шепот. "Мы думали, что ты в тюрьме. Мы не думали, что ты вернешься", — говорили мне самые наглые. В школе, где учатся около 3 000 под­ростков, новости распространяются быстро. Я всегда слышал вся­кий бред насчет мафии, поскольку у меня была итальянская фами­лия и я из Чикаго. Однако теперь, в свете историй из колонок но­востей о той драке, люди допускали, что это было правдой. Еще больше меня злил тот факт, что я должен нести клеймо уголовника всю оставшуюся жизнь, тогда как Смит, зачинщик инцидента, ос­тался в стороне.

Тот инцидент и сопутствующие слухи омрачили мой выпускной год в Де По, но я выдержал. Моего отца охватил необъяснимый страх, что я мог вылететь из колледжа, но я заверил его, ничто не сможет помешать мне закончить колледж. Хотя мой средний балл, на который повлияли плохие оценки за первый и второй курсы,

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА 95

снижал мои шансы поступления на юридический факультет, в мо­ем Свидетельстве средний балл был выше среднего. В то лето я ре­шил поступить на юридический факультет Джона Маршалла по программе ускоренного обучения. Если бы я оказался среди не­многих студентов, прошедших эту строгую программу, меня бы ав­томатически зачислили на юридический факультет. У меня не бы­ло сомнений, что пройду по этому пути; я не раз доказывал себе, если я настроюсь, то могу добиться чего угодно.

Я начал понимать еще одно жизненное правило моего отца: власть в руках тех, у кого деньги. Это подняло мои шансы на успех в жизни. Из-за моего происхождения, кроме моей семьи и друзей, мало кто думал, что я чего-то добьюсь в жизни. Я решил доказать, что они не правы. Я знал, что мне не на кого положиться и некого винить в своих неудачах. Я должен сам пробиваться в жизни.

Тот день, когда я окончил колледж, для моих родителей стал мо­ментом самой большой гордости в их жизни. На церемонию выпу­ска в Де По должны были прийти около тридцати родственников: мои мать и отец, мой брат, дяди, тети, двоюродные сестры и бра­тья... Все они делали фотографии, и каждый радовался и плакал. Потом я увидел свою подружку, направляющуюся к нам и утираю­щую слезы. Моим родителям она очень понравилась, и до сего­дняшнего дня мы по-прежнему лучшие друзья. Видеть ее в выпуск­ной день, плачущую навзрыд, превосходило то, что мой отец мог вынести. "В чем дело, сладкая?" - спросил он ее.

Ее родители находились в середине ужасного бракоразводного процесса, и ее отец отказался сидеть рядом с ее матерью. Пробле­ма в том, что выпускную церемонию запланировали на открытом воздухе, но надвигался дождь. В результате все должны были пе­рейти в помещение. Для этого выбрали спортивный зал с сидячими местами, и ее мать и отец должны были сесть рядом друг с другом. Ее отец отказался, сказав, что он лучше остался бы в своем номере в отеле.

Не знаю, что мой отец сказал отцу подружки. Все, что я знаю, — его вывело из себя, что м-р М. не мог посмотреть выше своих про­блем и понять, что он портит важнейший день в жизни дочери. До­статочно сказать, что отец поговорил с м-ром М. и дал понять оши­бочность его действий. М-р М. не стал поднимать шума. Потом выглянуло солнце, и церемония переместилась под открытое небо. М-р М. смог стоять там, где хотел.

 

 

96  ДЕЙТРЕЙДЕР: КРОВЬ, ПОТ U СЛЕЗЫ УСПЕХА

В этом инциденте меня поразило, как мой отец откликался на чужие проблемы. Просто отец такой человек. Если вы были частью его жизни, он заботился и о вас. Его натурой было помогать людям, надеюсь, в этом я похож на него. Но в этом была и его проблема. У него было и сердце, и мозги. Он не мог слепо повиноваться прика­зам других. Он жил в соответствии с кодексом, который считал правильным, и никогда от него не отклонялся.

Мой отец во многом человек собственных взглядов. Он не был способен на подхалимаж. Он был очень способной личностью и мог сделать все, что от него требовалось. Но он был принципиален, а существовали приказы, которые он не хотел исполнять. Я видел проходящую в нем эту душевную борьбу. Однажды он рассказал об этом. Моего отца послали с кем-то поговорить после ссоры в баре, в которой участвовал чей-то сын. Когда отец вошел в бар, то уви­дел, что парень, владевший заведением, один из тех, кого он рань­ше знал. Отец сел с Винсом и спросил, что случилось.

"Тони, тот подросток был пьян. В баре были и другие люди, а он снова вышел за рамки. Он ударил меня, поэтому я уложил его", — объяснил Вине.

"Я понял", — сказал отец и вышел из бара.

Отец вернулся к ожидавшим его людям и передал эту историю. Вине имел полное право вмазать этому подростку, который вышел за рамки, и потом - подросток нанес первый удар.

"Ты не понял, сказали отцу. — Этот пацан — сын такого-то и та­кого-то. Его отец даже не допускает мысли, что его ребенок может быть не прав".

Ситуации, подобные этой, изводили моего отца. Я считаю, именно это заставляло его так настойчиво требовать от нас с Джоуи уважительного отношения к другим взрослым. Он бы ни­когда не позволил нам оскорбить кого-то или поступить грубо только потому, что мы были "сыновьями Тони".

После выпускной церемонии мы вернулись из Де По с чувством победителей. Когда мы пришли домой, отец сказал мне: "Пойдем попаримся вместе". Мы просидели в нашей парилке за разговора­ми часа три. Когда мы вышли, я был красно-лилового цвета. Отец намеревался мне что-то сказать. Сейчас, вспоминая это, я думаю, он чувствовал, обстоятельства начинают складываться против не­го, и беспокоился, что его снова арестуют. Но я также знал, что отец поклялся, что больше не вернется в тюрьму. Я беспокоился, если дело дойдет до этого, сможет ли отец исчезнуть, даже если это

 

 

ХУДШИЕ ВРЕМЕНА 97

значило бы расстаться с нами на какое-то время? Я никогда не за­давал ему этот вопрос. Я сидел тогда в парилке и слушал.

"Если когда-нибудь со мной что-либо случится, ты должен поза­ботиться о своей матери и своем брате, — сказал отец через клубы пара. — Просто садись на грузовик. На крайний случай у тебя есть этот вариант, пока ты не определишься, чем будешь заниматься".

Прошел понедельник, наступило утро вторника. Перед уходом на работу отец вместе со мной позавтракал. Во вторник он пришел домой примерно в два часа дня, принял ванну и попросил расте­реть его больную спину кремом Ben-Gay. "Я хочу вздремнуть, — сказал он мне. — Разбуди меня в пять часов".

Отец, плохо спавший по ночам, мог иногда немного вздремнуть днем. Я ушел и вернулся примерно в 4:30. В 4:45 я поднялся наверх в его комнату, чтобы разбудить. Его кровать была пуста. Я нашел его в комнате Джоуи на маленькой кровати. Эта картина бросила меня в дрожь: со сложенными на груди руками он выглядел как мертвый.

"Что ты здесь делаешь?" - спросил я его, открывая шторы.

Отец сел и протер глаза. "Здесь мне спится лучше. Здесь темнее, чем у меня в комнате".

Отец оделся, чтобы куда-то идти. Мать была дома, а я в тот вечер пошел навестить друзей. На следующее утро, в восемь часов, мать разбудила меня. "Льюис, — сказала она, — твоего отца не было всю ночь".

Я сразу встал. "Не беспокойся, мам. Я сейчас сделаю несколько звонков".

Я позвонил двум знакомым отца, не видел ли его кто-либо из них. У меня была единственная надежда, возможно, он просто за­держивался. Даже мысль что, наверное, его арестовали, была уте­шением. В час дня к нам пришла полиция из Ломбарда. "Нас по­просили из полиции графства Уилл, чтобы кто-то из вашей семьи позвонил им", - сказали полицейские.

Я позвонил в полицию графства Уилл. "Вы можете подъехать в участок? Нам надо поговорить о вашем отце", — сказали мне.

"Вам нужен залог?"

"Нет, не нужен".

Мои наихудшие опасения подтверждались.

Наши тети и дяди пришли к нам, чтобы посидеть с мамой, бук­вально парализованной страхом. Джоуи, дядя Мими и я поехали в графство Уилл на встречу с полицией. Почти всю дорогу мы молча-

 

 

98

ли, погруженные в свои мысли. Мы просидели в комнате ожида­ния несколько минут, потом пришел один из офицеров поговорить снами.

В руках у него был отцовский медальон с распятием, его часы и бумажник. "Вы узнаете эти вещи?" — спросил он нас.

"Это вещи моего отца", — сказал я полицейскому.

"Вы можете сказать нам, куд

 

8