yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share
Главная->Економіка->Содержание->ЧАСТЬ II. НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ В ИСТОРИИ

Кризис мирового капитализма

ЧАСТЬ II. НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ В ИСТОРИИ

 

Система мирового капитализма

Мировой финансовый кризис

Как предотвратить крах

Навстречу открытому обществу

Международный контекст

Перспективы открытого общества

 

6

6. СИСТЕМА МИРОВОГО КАПИТАЛИЗМА

 

Теперь мы подошли к самому трудному вопросу: как мо­гут абстрактные теоретические построения, которые я так подробно развивал, пролить некоторый свет на на­стоящий момент в истории? Мы живем в условиях мировой экономики, которая харак­теризуется не только свободной торговлей товарами и услуга­ми, но даже в большей степени свободным движением капи­тала. Процентные ставки, курсы обмена валют, курсы акций в различных странах связаны самым тесным образом, и ми­ровые финансовые рынки оказывают огромное влияние на экономические условия. Учитывая решающую роль, которую международный финансовый капитал играет в судьбах отдель­ных стран, мы вполне можем говорить о системе мирового капитализма.

Система эта очень благоприятна для финансового капита­ла, который свободен идти туда, где выше вознаграждение, что, в свою очередь, привело к быстрому росту мировых фи­нансовых рынков. В результате возникла гигантская система циркуляции, перекачивающая капитал на финансовые рынки и в институты в центре, а потом переносящая его на перифе­рию — либо непосредственно в форме кредитов и инвестици­онных портфелей, либо косвенно — через многонациональ­ные корпорации. Пока эта система циркуляции активна, она подавляет многие другие влияния. Капитал приносит много выгоды, и не только увеличение производственных мощно­стей, но и усовершенствование методов производства, а так­же другие инновации; не только увеличение благосостояния, но и большую свободу. Поэтому страны стремятся привлечь и удержать капитал, а создание привлекательных для капитала условий становится более важным, чем какие-либо другие со­циальные цели.

Но у этой системы есть и серьезные недостатки. Пока ка­питализм остается победителем, стремление к деньгам пере­крывает все другие общественные соображения. Экономиче­ские и политические устройства находятся в беспорядочном состоянии. Развитие мировой экономики не сопровождалось развитием мирового сообщества. Основной единицей поли­тической и общественной жизни продолжает оставаться на­циональное государство. Отношения между центром и пери­ферией также слишком неравные. Если и когда мировая эко­номика все же споткнется, то политическое давление разо­рвет ее на части.

Я привожу критический обзор системы мирового капита­лизма под двумя основными лозунгами. Один из них касается недостатков рыночного механизма. Здесь я говорю в основ­ном о нестабильности, присущей международным финансо­вым рынкам. Другой касается недостатков того, что я вынуж­ден назвать, за неимением лучшего названия, нерыночным сектором. Здесь в основном я имею в виду несостоятельность политики — как на национальном, так и на международном уровнях.

В следующих трех главах я займусь в основном вопросами не­достатков рыночного механизма, хотя я также учитываю отсут­ствие надлежащих регулирующих и политических устройств. После аналитического обзора основных черт системы мирового капитализма я предлагаю рассуждение, основанное на моем ана­лизе цикла подъем — спад деловой активности. Я даю определе­ние господствующей предвзятой идеологии – рыночному фундаментализму — и доминирующей тенденции — международной конкуренции за капитал. Анализу цикла подъем-спад деловой активности будет посвящена следующая глава. В главе 7 я прихо­жу к гораздо более определенному, чем в этой главе, заключению о будущем. Я предсказываю неминуемый распад системы миро­вого капитализма[20].

 

 

Абстрактная империя

 

Первый вопрос, на который необходимо ответить, заклю­чается в следующем: существует ли такое явление, как систе­ма мирового капитализма? Я отвечаю — да, существует, но это не явление. У нас есть врожденная тенденция к овеществле­нию или персонификации абстрактных концепций, это при­суще нашему языку, но может иметь нежелательные послед­ствия. Абстрактные концепции имеют свою собственную жизнь, и легко встать на неверный путь и уйти слишком да­леко от реальности; но все же мы не можем избежать мышле­ния абстрактными категориями, поскольку реальность слиш­ком сложна для ее полного постижения. Именно поэтому идеи играют такую важную роль в истории, более важную, чем мы осознаем. И это особенно верно по отношению к настоящему моменту в истории.

Тот факт, что система мирового капитализма является аб­страктной концепцией, ни чуть не делает ее менее важной. Она управляет нашими жизнями так же, как и любой полити­ческий режим управляет жизнями людей. Систему капитализ­ма можно сравнить с империей, которая является более гло­бальной, чем какая-либо из существовавших ранее империй. Она управляет всей цивилизацией, и как в случае с другими империями, все, кто находится за ее стенами, — варвары. Это не территориальная империя, поскольку она не имеет сувере­нитета и всех сопутствующих ему атрибутов. Суверенитет го­сударств, входящих в эту империю, является единственным фактором поддержания ее власти и влияния. Империя почти невидима, поскольку не имеет официальной структуры. Боль­шинство ее граждан даже не знают, что они подчиняются ей, или, более корректно, они признают, что подвержены дей­ствию неличных и иногда разрушительных сил, но они не по­нимают, что представляют собой эти силы.

Аналогия с империей в данном случае оправдана, потому что система мирового капитализма не управляет теми, кто к ней принадлежит, и из нее нелегко выйти. Более того, она имеет центр и периферию, как настоящая империя, и центр получает выгоды за счет периферии. Еще важнее то, что си­стема мирового капитализма проявляет империалистические тенденции. Она отнюдь не ищет равновесия, а одержима эк­спансией. Она не может быть спокойна, пока существуют ка­кие-либо рынки или ресурсы, которые еще не вовлечены в ее орбиту. В этом отношении она мало чем отличается от импе­рии Александра Великого или Аттилы Гуна, а ее экспансио­нистские тенденции могут стать началом ее гибели. Я не имею в виду географические завоевания, я имею в виду ее влияние на жизнь людей.

В отличие от XIX века, когда империализм нашел непос­редственное территориальное выражение в форме колоний, сегодняшняя система мирового капитализма является почти полностью внетерриториальной, даже экстерриториальной по своей сути. Территориями управляют государства, и государ­ства часто являются препятствиями на пути экспансии систе­мы капитализма. Это верно даже в отношении США, которые в наибольшей мере являются капиталистическим государ­ством, хотя изоляционизм и протекционизм составляют ча­сто повторяющиеся темы в их политической жизни.

Система мирового капитализма по своей природе является чисто функциональной, а функция, которой она служит, яв­ляется (и это не удивительно) исключительно экономической: производство, потребление, обмен товарами и услугами. Важ­но отметить, что обмен включает не только товары и услуги, но и факторы производства. Как указали Маркс и Энгельс 150 лет назад, капиталистическая система превращает землю, труд и капитал в товар. По мере того как система расширяет­ся, экономическая функция начинает доминировать над жизнью людей и обществ. Она проникает в сферы, которые раньше не считались экономическими, такие, как культура, политика и профессиональные знания.

Несмотря на ее внетерриториальный характер, система име­ет некий центр и периферию. Центр предоставляет капитал; периферия его использует. Правила игры действуют в пользу центра. Можно спорить, находится ли центр в Лондоне или в Нью-Йорке, потому что именно здесь находятся международ­ные финансовые рынки, или в Вашингтоне, Франкфурте или Токио, потому что здесь определяется мировое предложение денег; модно стало утверждать, что центр находится в оффшорной зоне, поскольку здесь сосредоточена наиболее ак­тивная и мобильная часть мирового финансового капитала.

 

 

Неполный режим

 

Система мирового капитализма не является ни новой, ни даже неизведанной. Ее предшественников можно распознать в Ганзейском союзе и итальянских городах-государствах, в ко­торых разные политические образования были связаны ком­мерческими и финансовыми связями. Капитализм стал гос­подствующим строем в XIX веке и оставался таковым до тех пор, пока не был подорван первой мировой войной; Но ми­ровой капиталистический режим, господствующий сегодня, имеет некоторые новые непривычные черты, отличающие его от предыдущих этапов капитализма. Одной из таких черт яв­ляется скорость коммуникаций, хотя можно и оспорить, на­сколько эта черта непривычна: изобретение телефона и теле­графа представляло собой по крайней мере такое же ускоре­ние в XIX веке, какое представляет собой развитие компьютерных средств коммуникации в настоящее время. Некото­рые другие черты, которые я попытаюсь вычленить, также бо­лее типичны именно для настоящего момента.

Хотя мы и можем описать мировой капитализм как режим, он представляет собой неполный режим: он руководит только экономической функцией, хотя экономическая функция и ста­ла господствовать над другими функциями. Сегодняшний ре­жим также имеет историю, но она не так хорошо определена. Трудно даже определить, когда начал существовать этот новый режим. Произошло ли это в 1989 г. — после распада советской империи? Или около 1980 г. — когда Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган пришли к власти? Или раньше? Возможно, это прои­зошло в 70-е годы, когда начал бурно развиваться оффшорный рынок евродолларов.

Отличительной чертой системы мирового капитализма яв­ляется свободное движение капитала. Международная торгов­ля товарами и услугами недостаточна для создания мировой экономики; должны стать взаимозаменяемыми факторы про­изводства. Земля и другие естественные ресурсы не переме­щаются, — перемещаются люди со своими проблемами, поэ­тому именно мобильность капитала и информации, а также предпринимательство несут ответственность за экономиче­скую интеграцию.

Поскольку финансовый капитал является еще более мо­бильным, чем физические инвестиции, он занимает привиле­гированное положение: он может избегать страны, в которых подвергается высоким налогам и строгому регулированию. Как только завод построен, его трудно передвинуть. Конечно, мно­гонациональные корпорации пользуются гибкостью ценооб­разования при внутрифирменном движении средств и могут оказать давление в момент, когда они принимают инвестици­онные решения, но их гибкость несравнима с той свободой выбора, которой пользуются международные инвесторы, осу­ществляющие портфельные инвестиции. Диапазон имеющих­ся возможностей также увеличивается при движении к цент­ру мировой экономики, а не к ее периферии. Все эти факто­ры привлекают капитал в финансовые центры и распределяют его через финансовые рынки. Именно поэтому финансо­вый капитал играет сегодня такую важную роль в мире, и по­этому влияние финансовых рынков в рамках системы миро­вого капитализма постоянно растет.

На самом деле свободное движение капитала является от­носительно новым явлением. В конце второй мировой войны экономики были по своей сути в основном национальными, международная торговля не была активной, как прямые ин­вестиции, так и финансовые операции находились почти на мертвой точке. Институты, созданные в Бреттон-Вудсе — Меж­дународный валютный фонд (МВФ) и Мировой банк, — были основаны с целью сделать возможной мировую торговлю в мире, лишенном движения капитала в международном масш­табе. Мировой банк должен был компенсировать нехватку прямых инвестиций; Международный валютный фонд дол­жен был компенсировать нехватку финансовых кредитов для компенсации дисбаланса в торговле. Международный капи­тал в менее развитых странах участвовал в основном в эксплу­атации природных ресурсов, а страны, в которых это имело место, отнюдь не стремились поощрять международные ин­вестиции, они могли экспроприировать их; например, ком­пания Anglo-Iranian Oil была экспроприирована в 1951 г. На­ционализация стратегических отраслей промышленности так­же стояла на повестке дня в Европе. Большинство инвести­ций в менее развитые страны имело форму межправитель­ственной помощи; например, печально известный «арахисо­вый план» Великобритании в Африке.

Первыми набрали скорость прямые инвестиции. Американ­ские фирмы шагнули в Европу, потом стали появляться по­всюду в мире. Компании из других стран подхватили эту идею позднее. Во многих отраслях, таких, как автомобилестроение, химическая и компьютерная промышленность, стали преоб­ладать многонациональные корпорации. Международные фи­нансовые рынки развивались медленнее, поскольку некото­рые валюты не были полностью конвертируемыми и большин­ство стран осуществляли контроль над операциями с капита­лом. Контроль над капиталом был устранен постепенно. Когда я начал заниматься финансовым бизнесом в Лондоне в 1952 г., как финансовые рынки, так и банки жестко регулиро­вались на общенациональной основе, господствовала систе­ма с фиксированными обменными курсами и многочислен­ными ограничениями движения капитала. Был рынок «кур­сового стерлинга» и рынок «премиального доллара» - рынок специальных обменных курсов, применявшихся к счетам дви­жения капитала. После моего переезда в 1956 г. в США меж­дународная торговля ценными бумагами была постепенно ли­берализована. С созданием Общего рынка инвесторы из США начали покупать европейские ценные бумаги, но бухгалтер­ский учет в вовлеченных в этот процесс компаний и процеду­ры расчетов оставляли желать лучшего, условия в те дни не многим отличались от развивающихся рынков сегодня — с тем лишь исключением, что аналитики и биржевые маклеры бы­ли менее квалифицированными. Я был похож на одноглазого короля среди слепых. И только в 1963 г. Президент Кеннеди предложил уравнительный налог на процентные доходы аме­риканских инвесторов, покупающих иностранные ценные бу­маги, который стал законом в 1964 г. Этот закон фактически вынудил меня выйти из этого бизнеса.

Настоящий рост мировой капиталистической системы на­чался в 70-х годах. Страны — производители нефти объедини­лись в Организацию стран — экспортеров нефти (О ПЕК) и под­няли цены на нефть сначала в 1973 г. — с 1,90 дол. за баррель до 9,76 дол. за баррель, а потом в 1979 г. в ответ на политические события в Иране и Ираке - с 12,70 дол. до 28,76 дол. за баррель. Экспортеры нефти неожиданно получили большой активный торговый баланс, в то время как страны — импортеры вынужде­ны были финансировать большие дефициты. Эти средства пе­рерабатывались коммерческими банками с негласного одобре­ния западных правительств. Были изобретены евродоллары и появились крупные оффшорные рынки. Правительства начали предоставлять налоговые и другие льготы международному фи­нансовому капиталу, чтобы привлечь его обратно — из оффшор­ных зон. По иронии судьбы эти меры дали оффшорному капи­талу еще больше пространства для маневра. Международный кредитный бум закончился спадом в 1982 г., но к этому времени финансовому капиталу уже была предоставлена свобода манев­рирования.

Развитие международных финансовых рынков получило большой толчок примерно в 1980 г., когда Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган пришли к власти с программой отказа госу­дарства от регулирования экономики, предоставив возмож­ности рыночному механизму делать свою работу. Это означа­ло введение строгой финансовой дисциплины, первоначаль­ным результатом такой системы стал мировой спад и стреми­тельно нараставший международный кризис задолженности 1982 г. Прошло несколько лет, прежде чем мировая экономи­ка смогла оправиться, в Латинской Америке говорят о поте­рянном десятилетии, но экономика смогла подняться. Начи­ная с 1983 г. мировая экономика переживает длительный, практически непрерывный, период экспансии. Несмотря на периодические кризисы, развитие мировых рынков капитала ускорилось и достигло такого уровня, когда их можно назвать по-настоящему мировыми или глобальными. Движения об­менных курсов, процентных ставок и курсов акций в различ­ных странах стали тесным образом взаимосвязанными. В этом отношении характер финансовых рынков за последние сорок пять лет, на протяжении которых я на них работал, изменил­ся до неузнаваемости.

 

 

Капитализм versus демократии

 

Преимущества настолько прочно закрепились за финан­совым капиталом, что часто стали говорить о том, что мно­гонациональные корпорации и международные финансо­вые рынки определенным образом вытеснили или посягну­ли на суверенитет государства. Но это не так. Государства остаются суверенными. В их руках — законные полномо­чия, которыми не может обладать ни отдельное лицо, ни корпорация. Дни East India Company и Hudson Bay Company ушли навсегда.

Хотя государства по-прежнему имеют полномочия вмеши­ваться в экономику, они сами все больше начинают зависеть от сил международной конкуренции. Если государство вводит условия, неблагоприятные для капитала, капитал начнет ухо­дить из страны. И наоборот, если государство сдерживает рост зарплаты и предоставляет стимулы для развития отдельных от­раслей и предприятий, оно может способствовать накоплению капитала. Система мирового капитализма состоит из многих суверенных государств, каждое из которых имеет свою полити­ку, но каждое также вовлечено в мировую конкуренцию не только за торговлю, но и за капитал. Это — одна из черт, делаю­щих эту систему крайне сложной: хотя мы можем говорить о мировом и глобальном режиме в экономических и финансовых вопросах, в политике такого же мирового режима не существу­ет. Каждое государство имеет собственный режим.

Существует широко распространенная вера в то, что капи­тализм определенным образом ассоциируется с демократией в политике. Историческим фактом является то, что страны, образующие центр системы мирового капитализма, являются демократическими, но этого нельзя утверждать в отношении всех капиталистических стран, находящихся на периферии си­стемы. По существу, многие заявляют, что необходима неко­торого рода диктатура, чтобы привести в движение экономи­ческое развитие. Экономическое развитие требует накопле­ния капитала, а это, в свою очередь, требует низких зарплат и высоких уровней сбережений. Этого положения легче достичь автократическому правительству, способному навязать свою волю людям, чем демократическому, учитывающему пожела­ния электората.

Возьмем, например, Азию, показывающую немало приме­ров успешного экономического развития. В «азиатской моде­ли» государство вступает в союз с интересами местного биз­неса и помогает ему аккумулировать капитал. Стратегия «ази­атской модели» требует государственного руководства в про­мышленном планировании, более высокой степени финансо­вой зависимости и некоторой степени защиты внутренней эко­номики, а также контроля над зарплатой. Такая стратегия была впервые использована Японией, которая имела демокра­тические институты, введенные в период оккупации США. Корея попыталась рабски подражать Японии, но без демо­кратических институтов. Вместо этого политика осуществля­лась военной диктатурой, держащей в руках небольшую груп­пу промышленных конгломератов (chaebol). Сдерживающие факторы и противовесы, имевшие место в Японии, отсутство­вали. Похожий союз наблюдался и между военными и пред­принимательским классом, в основном китайского происхож­дения, в Индонезии. В Сингапуре само государство стало ка­питалистом, создав инвестиционные фонды с высококвали­фицированным руководством, которые добились значитель­ных успехов. В Малайзии руководящая партия сумела сба­лансировать благоприятное отношение к интересам бизнеса и выгоды для этнического меньшинства. В Таиланде полити­ческое устройство является слишком сложным для понима­ния аутсайдером: военное вмешательство в коммерческую де­ятельность и финансовое вмешательство в выборы были дву­мя серьезными слабыми местами системы. В одном только Гонконге не было вмешательства государства в коммерческую деятельность в силу его колониального статуса и строгого со­блюдения законов. Тайвань также выделяется успешным за­вершением перехода от деспотичного к демократическому по­литическому режиму.

Часто утверждают, что успешные автократические режимы в конечном счете ведут к развитию демократических институ­тов. У этого утверждения есть некоторые достоинства: зарож­дающийся средний класс оказывает огромную помощь в со­здании демократических институтов. Однако это вовсе не означает, что экономическое благосостояние ведет к эволю­ции демократических свобод. Правители неохотно расстают­ся с властью, их надо к этому подталкивать. Например, Ли Кван Ю из Сингапура в более резких выражениях обсуж­дал достоинства «азиатского пути» после десятилетий процве­тания, чем до этого.

В утверждении, что капитализм ведет к демократии, кроется некая фундаментальная проблема. В системе мирового капитализма отсутствуют силы, которые могли бы толкать отдельные страны в направлении демократии. Международные банки и многонациональные корпорации зачастую чувствуют себя бо­лее комфортно с сильным, автократическим режимом. Воз­можно, самая могущественная сила в борьбе за демократию — это свободный поток информации, что усложняет дезинформа­цию людей со стороны государства. Но нельзя переоценивать свободу информации. В Малайзии, например, режим имеет до­статочный контроль над средствами массовой информации, чтобы позволить премьер-министру Махатиру Мохаммеду без­наказанно влиять на события. Информация еще более ограни­чена в Китае, где государство держит под контролем даже Internet. В любом случае свободный поток информации совсем необязательно побуждает людей к демократии, особенно когда люди, живущие в демократическом обществе, не верят в демо­кратию как универсальный принцип.

Чтобы не погрешить истиной, надо сказать, что связь между капитализмом и демократией в лучшем случае незначительная. Здесь различные ставки: целью капитализма является благосо­стояние, демократии — политическая власть. Критерии, по ко­торым оцениваются ставки, также различаются: для капитализ­ма единица исчисления — деньги, для демократии — голоса граждан. Интересы, которые, как предполагается, должны удовлетворять эти системы, разнятся: для капитализма — это частные интересы, для демократии — общественный интерес. В США напряженность между капитализмом и демократией символизируют уже ставшие притчей во языцех конфликты между Уолл-стрит и Мэйн-стрит. В Европе распространение политических привилегий привело к исправлению некоторых наиболее явных крайностей капитализма: страшные предсказа­ния «Манифеста коммунистической партии» были сведены на нет благодаря расширению демократии.

Сегодня способность государства предоставлять средства для социального обеспечения граждан оказалась серьезно по­дорванной способностью капитала избегать налогообложения и возможностью граждан обходить обременительные условия найма путем переезда в другие страны. Государства, перестроившие систему социального обеспечения и условия найма, — США и Великобритания — процветают, в то время как о дру­гих, пытавшихся сохранить их без изменения, например о Франции и Германии, этого сказать нельзя.

Демонтаж государства всеобщего благосостояния — отно­сительно новое явление, и все его последствия еще не ощу­щаются в полной мере. После окончания второй мировой войны доля государства в валовом национальном продукте (ВНП) в промышленно развитых странах, вместе взятых, по­чти удвоилась[21]. Только после 1980 г. эта тенденция измени­лась. Интересно, что доля государства в валовом националь­ном продукте сократилась незначительно. Но произошло сле­дующее: налоги на капитал и взносы в фонд страхования по безработице уменьшились, в то время как другие формы на­логообложения, особенно налоги на потребление, продолжа­ют увеличиваться. Другими словами, бремя налогообложения было переложено с капитала на граждан. Это не совсем то, что было обещано, но мы даже не можем говорить о незапла­нированных последствиях, поскольку результаты были имен­но такими, какими их видели сторонники свободного рынка.

 

 

Роль денег

 

Мировую экономическую систему, соответствие которой нельзя найти в мировой политической системе, анализиро­вать крайне трудно, особенно в свете неоднозначных отно­шений между капитализмом и демократией. Очевидно, что мне приходится вводить упрощения. Однако моя задача про­ще, чем можно было бы ожидать, так как в мировой капита­листической системе присутствует некий объединяющий принцип. И это не тот принцип, который вводят ради упро­щения; речь идет о действительно доминирующем принципе. Таким принципом являются деньги. Использование рыночных принципов только запутало бы вопрос, поскольку, кроме участия в конкуренции, деньги можно накапливать различ­ными путями. Не может быть сомнения в том, что в конеч­ном счете все сводится к прибыли и богатству, выраженным в деньгах.

Мы можем далеко продвинуться в понимании мировой ка­питалистической системы, поняв роль, которую играют в ней деньги. Деньги — не простое абстрактное понятие, и мы до­вольно многое знаем о них. В учебниках говорится о трех основных функциях денег: это — мера стоимости, средство обращения и средство накопления. Названные функции хо­рошо известны и подробно проанализированы, хотя наличие третьей функции можно оспаривать.

Классическая экономическая теория считает деньги сред­ством достижения цели, а не самоцелью, они представляют собой меновую стоимость, но не обладают собственной сто­имостью. Иными словами, стоимость денег зависит от стои­мости товаров и услуг, на которые их можно обменять. Но каковы подлинные ценности, которые, предположительно, должны лежать в основе экономической деятельности? Это — сложный вопрос, который так и не получил до сих пор удов­летворительного ответа. В конечном счете экономисты реши­ли, что им вообще незачем отвечать на этот вопрос; они мо­гут принять ценности экономических агентов как нечто дан­ное. Их предпочтения, какими бы они ни были, можно пред­ставить в виде кривых безразличия, а последние — использо­вать для определения цен.

Но проблема состоит в том, что в реальном мире ценности не заданы. В открытом обществе люди вправе самостоятельно делать выбор; но при этом они не всегда знают, чего на самом деле хотят. В условиях быстрых перемен, когда традиции утра­тили былую власть, а людей со всех сторон осаждают предло­жениями, разменные меновые ценности вполне способны за­менить подлинные. Сказанное особенно верно в отношении капиталистического строя, где делают упор на конкуренцию, а успех меряют деньгами. Люди хотят иметь деньги и готовы почти на все, чтобы их получить, потому что деньги — это власть, а власть может стать самоцелью. Те, кто преуспел, — могут даже не знать, что делать со своими деньгами, но они по меньшей мере могут быть уверены, что другие завидуют их успеху. Этого может оказаться достаточно, чтобы продолжать делать деньги до бесконечности, несмотря на отсутствие ка­кого-либо иного мотива. Те, кто продолжает стремиться по­лучить много денег, в конце концов приобретают большую власть и влияние в капиталистической системе.

Рассмотрение морального вопроса о том, должны ли день­ги стать подлинной ценностью (т.е. получить собственную сто­имость), я отложу до главы 9. Сейчас я пока исхожу из того факта, что преобладающей ценностью в мировой капитали­стической системе выступает погоня за деньгами. Я считаю правомерным делать такое допущение, так как существуют экономические агенты, единственная цель которых — делать деньги, и они преобладают в современной экономической жизни, как никогда ранее. Я имею в виду открытые акцио­нерные общества. Этими компаниями теперь управляют про­фессионалы, применяющие принципы менеджмента с един­ственной целью — максимизировать прибыль. Эти принципы применимы ко всем областям деятельности, и они приводят к тому, что менеджеры компаний покупают и продают пред­приятия точно так же, как управляющие портфельными ин­вестициями в брокерских фирмах (portfolio managers) покупа­ют и продают акции. Корпорации, в свою очередь, принадле­жат профессиональным управляющим портфелей; а един­ственная цель владения акциями заключается в том, чтобы делать на них деньги.

Согласно теории совершенной конкуренции, фирма созда­ется как раз для максимизации прибыли, но на деле макси­мизация прибыли не всегда была единственной целью пред­приятия. Частные владельцы предприятий нередко руковод­ствуются другими целями. Но даже во главе открытых акци­онерных обществ (корпораций) часто стоят менеджеры, ко­торые чувствуют себя настолько уверенно, что они могут ру­ководствоваться иными мотивами, кроме прибыли. Такими мотивам бывают не только собственные блага и причуды, но и альтруистические или даже - националистические сообра­жения. Управляющие крупных многонациональных компаний в Германии традиционно считают себя ответственными перед работниками и обществом в целом, равно как и перед акци­онерами. Японская экономика характеризуется «переплетаю­щимся» участием через акции, причем личным отношениям часто отдается предпочтение перед прибылью. Корея довела японскую идею до крайности и обанкротилась, пытаясь до­биться доли на рынках ключевых отраслей.

Тем не менее в современной капиталистической системе наблюдается явная тенденция к максимизации прибыли и со­ответственно — к обострению конкуренции. По мере глоба­лизации рынков положение частных компаний становится ме­нее выгодным с точки зрения обеспечения или сохранения доли на рынке; они нуждаются в капитале акционеров, чтобы воспользоваться возможностями, которые открывает мировой масштаб деятельности. В результате на рынках доминируют открытые акционерные общества, которые все более настой­чиво добиваются прибыли.

В США акционеры начинают требовать больше прибыли в расчете на акцию, а фондовый рынок в растущей мере благо­приятствует менеджерам, нацеленным на максимизацию при­были. Успех оценивается по краткосрочным результатам, ме­неджеров чаще вознаграждают акциями, чем доплатами к жа­лованью. В Европе компании склонны преуменьшать значе­ние прибыли как во имя создания положительного имиджа в глазах общественности, так и реально — в публикуемых ба­лансах. Дело в том, что за более высокими прибылями следо­вали требования работников повысить заработную плату, по­этому считалось нецелесообразным привлекать большое вни­мание к прибыльности предприятия. Однако под давлением международной конкуренции требования повышения заработ­ной платы пришлось умерить, а основное внимание смести­лось в сторону необходимости финансировать рост фирмы. Образование единого рынка с единой валютой вызвало в Ев­ропейском союзе обострение борьбы за долю на рынке. Цены акций приобрели немного большее значение как с точки зрения получения капитала, так и для возможностей приобрете­ния предприятий (или же в случае низкой цены - как стимул быть скупленным). Социальные цели, например обеспечение занятости, должны были уйти на второй план. Конкуренция вынуждала консолидироваться, упрощать структуры и пере­водить производство за рубеж. Таковы важные факторы со­храняющегося высокого уровня безработицы в Европе.

Итак, основным критерием, отличающим современный ка­питализм от его прежних этапов, служит всепоглощающее стремление к успеху: усиление мотива прибыли и проникнове­ние его в сферы, где ранее преобладали иные соображения. Не­когда в жизни людей нематериальные ценности играли более значительную роль: в частности, считалось, что представители культуры и свободных профессий руководствуются культурны­ми и профессиональными ценностями, а не коммерческими соображениями. Чтобы понять отличие современного капита­лизма от его прежних этапов, необходимо признать растущую роль денег в качестве самодовлеющей ценности. Не будет пре­увеличением сказать, что деньги правят теперь жизнью людей в большей степени, чем когда-либо раньше.

 

 

Кредит как источник нестабильности

 

Деньги тесно связаны с кредитом, однако роль кредита изу­чена меньше, чем роль денег. И неудивительно, поскольку кре­дит — это тоже рефлексивное явление. Кредит предоставляют под залог или иное доказательство платежеспособности, а цен­ность залога, как и показатели платежеспособности, по свое­му характеру рефлексивны, так как платежеспособность за­висит от оценки кредитора. На ценность залога влияет до­ступность кредита. Сказанное относится к недвижимости -это наиболее широко принятая форма залога. Банки обычно склонны выдавать ссуды под залог недвижимости без права регресса на заемщика, а основным фактором определения цен­ности недвижимости выступает сумма, которую банк готов под нее предоставить. Как ни странно, рефлексивная связь не признана пока в теории и ее часто упускают из виду на практике. Для строительства характерно чередование бума и спада, и после каждого спада управляющие банков становят­ся крайне осторожными и клянутся никогда больше не под­даваться соблазну. .Но когда у них опять скапливаются сво­бодные деньги, которые они отчаянно стремятся заставить ра­ботать, начинается новый цикл подъема. Аналогичную схему можно наблюдать и в международной кредитной деятельно­сти. Платежеспособность суверенных заемщиков измеряют с помощью ряда коэффициентов: задолженность/В НП; расхо­ды на обслуживание долга/экспорт и т.п. Эти показатели -рефлексивные, т.е. взаимосвязанные, поскольку процветание страны-заемщика зависит от ее способности брать взаймы, но эту обратную связь часто игнорируют. Именно это и про­изошло во время великого кредитного бума 70-х годов. После кризиса 1982 г. можно было думать, что фаза чрезмерного кре­дитования более не повторится; тем не менее она снова про­явилось в Мексике в 1994 г. и, как мы видели, в Азиатском кризисе 1997 г.

Большинство экономистов-теоретиков не признают реф­лексивности. Они стремятся определить условия равновесия, а рефлексивность — это источник неравновесия. Джон Мей-нард Кейнс хорошо понимал суть явления рефлексивности — он сравнивал финансовые рынки с конкурсами красоты, где люди вынуждены угадывать, что другие люди угадывают, о том что угадывают другие люди. Но даже он излагал свою теорию в терминах равновесия, чтобы сделать ее приемлемой в науч­ном отношении.

Излюбленный способ избежать рефлексивности, присущей кредиту, состоит в том, чтобы сконцентрировать внимание на денежной массе. Последняя поддается количественному из­мерению, поэтому предполагается, что количество денег от­ражает условия кредитования, - и таким способом можно иг­норировать явление рефлексивности, объясняющее расшире­ние и сжатие кредита. Однако стабильность денежной массы не означает стабильности экономики, о чем свидетельствует опыт введения золотого стандарта. Эксцессы, возможно, поддаются саморегулированию и корректировке, но — какой це­ной? XIX век характеризовался кризисами опустошительной паники, за которыми следовали спады в экономике. Сейчас мы близки к тому, чтобы повторить этот опыт.

Кейнс развенчал монетаризм в 30-е годы, но после смерти его идеи были отвергнуты, так как его рецепты лечения деф­ляции привели к возникновению инфляционных тенденций. (Будь Кейнс жив, он, возможно, изменил бы рецепты.) Вме­сто этого первоочередной задачей стало обеспечение и сохра­нение стабильности денежной базы. Это привело к возрож

 

11