yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share
Главная->Економіка->Содержание->9. НАВСТРЕЧУ ОТКРЫТОМУ ОБЩЕСТВУ

Кризис мирового капитализма

9. НАВСТРЕЧУ ОТКРЫТОМУ ОБЩЕСТВУ

 

В предшествующих главах я рассмотрел недостатки ры­ночного механизма и несколько предложений по их исправлению. Теперь я перехожу к более трудной за­даче: обсуждению изъянов нерыночного сектора общества. Они более серьезны, чем сбои рынка, о которых я говорил. Эти изъяны состоят в недостаточном внимании к социаль­ным ценностям, в подмене подлинных ценностей деньгами, в недостатках представительной демократии в некоторых реги­онах мира и ее отсутствии в других частях, а также в отсут­ствии настоящего международного сотрудничества. Этот спи­сок недостатков нельзя считать полным, но и он представляет собой мощный вызов обществу.

 

 

Отличие рыночных ценностей от социальных

 

Я испытывал большие трудности на протяжении всей кни­ги при обсуждении взаимосвязи между рыночными и соци­альными ценностями. Проблема не в том, чтобы установить факт различия между ними; трудность состоит в обсуждении содержания и характера социальных ценностей. Рыночные фундаменталисты склонны пренебрегать социальными ценностями, утверждая, что каковы бы они ни были, они прояв­ляются в поведении на рынке. К примеру, если люди хотят заботиться о других людях или защитить окружающую среду, они способны выразить свои чувства, потратив деньги на со­ответствующие цели, а их альтруизм станет частью ВНП — точно так же, как потребление предметов роскоши. Чтобы до­казать, насколько эта аргументация ошибочна, мне не нужно прибегать к абстрактным рассуждениям, которых уже было предостаточно; я могу опереться на собственный опыт.

В качестве анонимного участника финансовых рынков мне никогда не приходилось оценивать социальных последствий своих действий. Я сознавал, что при определенных обстоя­тельствах эти последствия могут оказаться пагубными, но я оправдывал себя тем, что играю по правилам конкурентной игры, и если бы я налагал на себя дополнительные ограниче­ния, то проигрывал бы. Более того, я понимал, что мои угры­зения совести ничего не изменят в реальном мире, учитывая преобладание на финансовых рынках эффективной или по­чти совершенной конкуренции; если бы я перестал действо­вать, кто-то занял бы мое место. Решая вопрос, какие акции или валюты купить или продать, я руководствовался лишь од­ним соображением: максимизировать свою прибыль, сопоста­вив риски и вознаграждение. Мои решения относились к со­бытиям, имевшим социальные последствия: покупая акции Lockheed и Northrop после того, как их руководителей обви­нили во взяточничестве, я помогал поддержать цены их ак­ций. Когда я продавал «короткие» позиции фунта стерлингов в 1992 г., моим контрагентом выступал Банк Англии, и я опу­стошал карманы британских налогоплательщиков. Но если бы я попытался учитывать еще и социальные последствия своих действий, то это опрокинуло бы все мои расчеты в части со­отнесения риска и вознаграждения и мои шансы добиться успеха снизились бы. К счастью, мне не надо волноваться из-за социальных последствий — они все равно бы произошли: на финансовых рынках имеется достаточное количество иг­роков, так что один участник игры неспособен оказать замет­ное влияние на результат. Участие моей социальной совести в процессе принятия решений ничего не изменило бы в реаль­ном мире. Великобритания все равно девальвировала бы свою валюту. Если бы я тогда не проявлял целеустремленности в получении прибыли, это отразилось бы только на моих ре­зультатах.

Я сознаю, что приведенная аргументация применима ис­ключительно к финансовым рынкам. Если бы мне пришлось иметь дело с людьми, а не с рынками, я бы не смог избежать морального выбора и не смог бы также успешно делать день­ги. Я благословляю судьбу за то, что она привела меня на финансовые рынки и позволила не замарать руки[38]. Аноним­ные участники рынка в основном освобождены от морально­го выбора, пока они играют по правилам. В этом смысле фи­нансовые рынки не аморальны, этот аспект социальной жиз­ни им вообще чужд.

Указанная особенность рынков делает еще более настоя­тельной необходимость формирования регулирующих их пра­вил. Анонимный игрок может игнорировать моральные, по­литические и социальные соображения, но если смотреть на финансовые рынки с позиций общества, то такими сообра­жениями пренебрегать нельзя. Как мы видели, финансовые рынки могут вести себя как катящийся шар, который опро­кидывает на своем пути целые экономики. Хотя игра по пра­вилам и оправдывает наши действия, мы не вправе быть без­различными к правилам, по которым мы играем. Правила раз­рабатываются властями, но в демократическом обществе вла­сти избираются игроками. Коллективные действия могут ока­зать более непосредственное влияние. Например, бойкот юж­ноафриканских инвестиций оказался успешным и содейство­вал смене режима в Южной Африке. Но Южная Африка была исключением, поскольку в отношении нее была предпринята коллективная акция. Обычно социальные ценности не нахо­дят отражения в поведении на рынке индивидуальных участников, а потому они нуждаются в какой-то иной форме про­явления.

Действие на рынке и формулирование правил — это две разные функции. Было бы ошибкой ставить знак равенства между рыночными ценностями, которыми руководствуются индивидуальные участники рынка, и социальными ценностя­ми, которыми следует руководствоваться при формулирова­нии правил. К сожалению, это различие отчетливо видно да­леко не всегда. Коллективное принятие решений в современ­ных демократических обществах — это во многом соревнова­ние между конкурирующими интересами. Люди стремятся приспособить правила к своим интересам. Иногда они при­бегают к лоббированию, и тогда может случиться забвение моральных соображений — что явно недопустимо.

Социальные ценности имеют значение не только при фор­мулировании правил для участников рынка (например, пра­вил, запрещающих «инсайдерам» вести торговлю, т.е. тем, кто обладает «внутренней» информацией), но и при обслужива­нии общественных потребностей — безопасности населения, образования или защиты окружающей среды. Многие из та­ких услуг могут предоставляться на коммерческой основе. Су­ществуют платные дороги, частные образовательные учреж­дения и тюрьмы, управляемые коммерческими фирмами; мож­но продавать права на выбросы вредных веществ. Где прове­сти линию между государственным и частным, а проведя эту линию, как регулировать предоставление такого рода услуг частными фирмами, — следует решать коллективным спо­собом.

Все это выглядит достаточно просто; настоящие же труд­ности начинаются, как только осознается различие между ры­ночными и социальными ценностями. Как они соотносятся между собой? Рыночные ценности определенно отражают ин­тересы конкретного участника рынка, тогда как социальные ценности имеют отношение к интересам общества в целом, — как их представляют себе его члены. Рыночные ценности мож­но измерить в денежном выражении, но относительно соци­альных ценностей возникает проблема. Их трудно определить и еще труднее измерить. Чтобы оценить прибыль, достаточно взглянуть на нижнюю строку баланса. Но как измерить соци­альные последствия того или иного действия? Действия име­ют непредвиденные последствия, которые находят отражение во всех статьях баланса. Их невозможно свести к общему зна­менателю, поскольку они по-разному отражаются на разных людях. Будучи филантропом, я превосходно знаю, какие воз­можны «непредвиденные» последствия, и пытаюсь взвесить их. Но я располагаю неоспоримым преимуществом — я сам себе хозяин. В политике решения приходится принимать кол­лективным образом, поэтому оценить результаты намного сложнее. Когда разные люди предлагают различные способы действий, связь между намерениями и последствиями стано­вится крайне неопределенной. Неудивительно, что политиче­ский процесс функционирует менее эффективно, чем рыноч­ный механизм.

Недостатки политического процесса приобрели еще боль­шую остроту, когда экономика стала превращаться в мировое хозяйство — становиться поистине глобальной, а рыночный механизм стал проникать в такие сферы общества, которые ранее находились вне рыночных отношений. Нетрудно по­нять, почему так происходит. Как я уже говорил, социальные ценности отражают заботу о других людях. Они подразумева­ют некую общину, к которой мы принадлежим. Будь я дей­ствительно независимым и не связанным с другими людьми, у меня не было бы серьезной причины думать о них, если не считать собственных пристрастий; внешние влияния, исхо­дящие от общины, к которой мы принадлежим, тогда бы от­сутствовали. Однако рыночная экономика не функционирует как некая община, еще меньше это относится к мировой эко­номике. В результате давление извне во многом ослаблено. Желание принадлежать к общине может сохраняться — мож­но даже утверждать, что оно внутренне присуще человеческой природе. Однако на рынке, основанном на сделках, в отличие от рынка, основанного на отношениях, — мораль может стать обузой. В условиях высококонкурентной среды люди, озабо­ченные проблемами отношений с другими людьми, преуспевают меньше тех, кто не отягощен моральными соображени­ями. Таким образом социальные ценности претерпевают то, что можно было бы назвать процессом нежелательного есте­ственного отбора. Беспринципные люди оказываются в вы­игрыше. Таков один из наиболее тревожных аспектов миро­вой капиталистической системы.

Однако такая аргументация начинает наталкиваться на ло­гические неувязки. Если люди решают пренебречь своими со­циальными обязательствами, то кто может сказать, что они ими пренебрегли? На каком основании преобладающие со­циальные ценности могут считаться ущербными, если они действительно преобладают в обществе? Где критерий, по ко­торому можно судить о социальных ценностях? В этой сфере не существует объективного критерия, который имеется в есте­ственных науках.

Я постараюсь преодолеть указанную трудность, сравнив по­литический процесс с рыночным механизмом. Мне удалось показать недостатки финансовых рынков, поскольку у меня был некий стандарт, с которым их можно было сравнивать, а именно — равновесное состояние. Я пытаюсь сделать то же применительно к политическому процессу, сопоставив его с рыночным механизмом.

Я пытаюсь подчеркнуть два взаимосвязанных момента. Один состоит в следующем: в связи с распространением мер­кантильных ценностей и их влиянием на политику, полити­ческий процесс менее эффективно обслуживает обществен­ные интересы, чем в то время, когда люди были более чув­ствительными к социальным ценностям или «гражданским добродетелям». Второй момент заключается в том, что поли­тический процесс менее эффективно корректирует собствен­ные эксцессы, по сравнению с рыночным механизмом. Оба эти соображения подкрепляют друг друга рефлексивным об­разом: рыночный фундаментализм подрывает демократиче­ский политический процесс, а эффективность политического процесса не служит мощным аргументом в пользу рыночного фундаментализма. Институтам представительной демократии, которые успешно функционировали в США, в значительной части Европы и многих других странах, теперь угрожает опас­ность, а гражданские добродетели, утраченные однажды, воз­родить трудно.

 

 

Представительная демократия

 

Предполагается, что демократия обеспечивает механизм для выработки коллективных решений, которые наиболее полно отвечают интересам общества. Считается, что при принятии коллективных решений она позволяет добиться той же цели, которая достигается с помощью рыночного механизма при принятии индивидуальных решений. Граждане избирают пред­ставителей, которые сообща принимают коллективные реше­ния путем голосования. Таков принцип представительной де­мократии. Она предполагает определенный вид отношений между гражданами и их представителями. Кандидаты встают и рассказывают гражданам, на каких идеях будет строиться их политика, а граждане затем выбирают человека, чьи идеи ближе всего к их собственным. Таким представителем в доб­рое старое время был Джефферсон с той разницей, что во время кампании он оставался дома. Демократический про­цесс предполагает честность точно так же, как понятие со­вершенной конкуренции предполагает совершенное знание. Такое допущение, конечно же, нереалистично. Кандидаты уже давно поняли, что у них больше шансов быть избранными, если они будут говорить избирателям то, что их избиратели хотели бы услышать, а не то, что кандидаты думают на самом деле. Это — не фатальный изъян, поскольку система предус­мотрела и его. Если кандидаты не выполняют своих обеща­ний, то их можно снять с должности. В этом случае сохраня­ются близкие к равновесным условия. Избиратели не всегда получают именно тех представителей, которые им нужны, но они в состоянии исправить свои ошибки в ходе следующего раунда выборов.

Однако в результате рефлексивного процесса условия мо­гут существенно отклониться от равновесного состояния. Кандидаты находят способы заполнить разрыв между обещания­ми и действиями. Они проводят опросы общественного мне­ния и групповые собрания с целью выяснить, что хотели бы услышать избиратели, и строят свои заявления таким обра­зом, чтобы они соответствовали желаниям электората. В ито­ге обеспечивается соответствие между заявлениями кандида­тов и пожеланиями избирателей, однако происходит это не­верным путем: обещания кандидата соответствуют ожидани­ям электората, вместо того чтобы выбор пал на кандидата, чьи идеи отвечали бы идеям избирателей. Избиратели так и не получают представителей, которых они хотели бы иметь; их постигает разочарование, и они теряют веру в процесс.

Избиратели, конечно, тоже не безупречны. Предполагает­ся, что они избирают представителей, которые будут руко­водствоваться подлинными интересами общины, но они ста­вят свои узко эгоистические интересы выше интересов общи­ны. Кандидаты в свою очередь апеллируют к тем же узко эго­истическим интересам индивидов. А так как кандидаты не­способны учесть всех интересов, особенно если последние конфликтуют друг с другом, они практически вынуждены от­дать предпочтение некоторым. Процесс деградирует еще боль­ше, когда избиратели перестают реагировать на обман и ложь кандидатов, пока они представляют личные интересы изби­рателей. Деградацию можно считать завершенной, когда в де­ло вступают деньги. Конечно же, в США рассчитывать на из­брание могут только те кандидаты, которые отдали предпоч­тение определенным интересам. Когда же электорат уже не ждет от кандидатов честности, а судит о них лишь по их спо­собности быть избранными, наступают условия, весьма дале­кие от равновесных. Динамическое неравновесие усиливает­ся в результате той роли, которую играет в ходе выборов те­левизионная реклама. Коммерческие объявления заменяют че­стные заявления об убеждениях и придают еще больший вес деньгам, поскольку рекламу надо оплачивать. Таковы преоб­ладающие ныне социальные условия.

Сопоставьте эти условия с бумом конгломератов, который я охарактеризовал выше. Руководство конгломератов воспользовалось ошибками в оценках доходов инвесторами. Оно обнару­жило, что способно повысить доход в расчете на акцию, пообе­щав увеличить доходы с помощью приобретения других пред­приятий. Этот процесс аналогичен тому, когда избирателям го­ворят именно то, что они хотят услышать. То и другое — приме­ры динамического неравновесия. Но между этими процессами имеется существенная разница!

Бум конгломератов был скорректирован последующим спа­дом. Это был также более или менее случайный эпизод, хотя аналогичные эпизоды по-прежнему случаются. Рынки, конеч­но, способны корректировать свои эксцессы: за рынком «бы­ков» следует рынок «медведей». Представительной демократии это, похоже, удается менее успешно. Верно, что правительства и законодательные органы регулярно меняются по воле электо­рата; так задумана система. Но демократия, как представляется, неспособна исправить собственные эксцессы; напротив, похо­же, что она все более отходит от равновесного состояния. Под­тверждением правильности приведенного анализа служит рас­тущая неудовлетворенность избирателей.

Такая неудовлетворенность наблюдалась и раньше. В период между двумя мировыми войнами она привела к краху демокра­тии и возникновению фашизма в нескольких европейских странах. В настоящее время неудовлетворенность проявляется иным образом. Демократии ничто серьезно не угрожает ни в одной из стран центра мировой капиталистической системы, и она — фактически на подъеме в странах периферии. Однако по­литический процесс продолжает подвергаться дискредитации. Вместо этого люди связывают все больше надежд с рыночным механизмом, что способствует распространению рыночного фундаментализма. Неудачи политики становятся самым ве­ским аргументом в пользу предоставления рынку большей сво­боды. Рыночный фундаментализм, в свою очередь, способство­вал становлению мировой капиталистической системы, а по­следняя сузила возможности государства гарантировать соци­альное обеспечение своим гражданам, что послужило еще од­ним подтверждением неудач политики, по меньшей мере при­менительно к гражданам, которые нуждаются в социальном обеспечении. В рефлексивном процессе трудно отделить при­чину от следствия. Сравнение с бумом конгломератов помогает показать, насколько политика уклонилась от равновесия. В этом контексте равновесие означало бы, что политический процесс соответствует ожиданиям электората.

Приведенная аргументация нуждается в одной оговорке. Я подчеркиваю способность рынков корректировать свои эк­сцессы как раз в тот момент, когда финансовые рынки, воз­можно, утратили эту способность. Инвесторы потеряли веру в основополагающие рыночные принципы. Они понимают, что речь идет о том, чтобы делать деньги, а не заботиться о каких-то ценностях. Многие былые принципы утрачены, а те, кто их по-прежнему придерживается, понесли убытки — в от­личие от тех, кто считает, что наступает новая эра. Вывод о том, что мы далеко отклонились от равновесного состояния, только становится более убедительным, если согласиться, что рынки также лишились былого якоря.

То, что справедливо в отношении политики, в равной мере относится к социальным ценностям. Социальные ценности во многих отношениях уступают рыночным ценностям. Их нельзя выразить количественно, их даже нельзя четко опре­делить словесно. Их невозможно свести к общему знаменате­лю — деньгам. Тем не менее сложившаяся община имеет чет­ко сформировавшиеся ценности; ее члены могут придержи­ваться или нарушать их, ценности могут поддерживать чле­нов общины или подавлять их, но эти ценности по меньшей мере известны членам. Но мы не живем в такого рода общи­не. Нам уже стало трудно решить, что есть добро и зло.

Отсутствие морали у рынков подорвало мораль даже в тех сферах, где общество не может без нее обойтись. Согласие в отношении моральных ценностей отсутствует. Монетарные ценности куда менее двусмысленны. Их не только можно из­мерить, но и можно быть уверенным, что люди вокруг нас дорожат ими. Они убеждают в том, что социальные ценности отсутствуют.

Социальные ценности, возможно, менее определенны, чем рыночные, но без них общество существовать не может. Рыночным ценностям придали статус социальных ценностей, но они неспособны выполнять эту функцию. Они предназначе­ны для принятия индивидуальных решений в условиях кон­курентной среды, но они плохо подходят для принятия кол­лективных решений в ситуации, предполагающей сотрудни­чество наряду с конкуренцией.

Было допущено смешение функций, что подорвало про­цесс коллективного принятия решений. Рыночные ценности не могут заменить общественное сознание или, используя ста­ромодное выражение, гражданские добродетели. Во всех слу­чаях, когда пересекаются политика и деловые интересы, су­ществует опасность, что политическое влияние будет исполь­зовано в деловых целях. Согласно прочно утвердившейся тра­диции, выборные лица должны заботиться об интересах сво­их избирателей. Но где провести водораздел между законным и незаконным? Предпочтение, отдаваемое интересам бизне­са, а также эгоистический интерес политиков отодвинули раз­делительную линию за грань, которую многие избиратели счи­тают допустимой; отсюда — разочарование и неудовлетворен­ность. Они заметны как во внутренней, так и в международ­ной политике. В сфере международных отношений ситуация усугубляется тем, что в условиях демократии внешняя поли­тика во многом диктуется внутренними политическими сооб­ражениями. Эта тенденция особенно заметна в США, где четко видны различия между этническими избирательными блока­ми; у французского правительства еще более заметна тради­ция проталкивать интересы бизнеса с помощью политических средств. Знакомый мне президент одной восточноевропейской страны был шокирован тем, что во время встречи с Жаком Шираком французский президент потратил большую часть времени на то, чтобы убедить собеседника в пользу француз­ского покупателя в рамках одного приватизационного проек­та. Я уже не говорю о продаже оружия.

Коррупция существовала всегда, но в прошлом люди ее стыдились и как-то пытались ее скрыть. Но теперь, когда мо­тив прибыли возведен в ранг морального принципа, полити­ки в ряде стран стыдятся, если не воспользуются преимуществами своего положения. Я мог лично наблюдать это в стра­нах, где у меня имеются фонды. Особенно широким разма­хом коррупции отличается Украина. Я изучал положение в африканских странах и пришел к выводу, что народы в стра­нах с богатыми ресурсами и в странах, лишенных ресурсов, одинаково бедны; единственное различие состоит в том, что правительства в богатых ресурсами странах значительно бо­лее коррумпированны.

Тем не менее отвергать коллективное принятие решений только потому, что оно неэффективно и сопряжено с корруп­цией, это все равно, что отказываться от рыночного механиз­ма только потому, что он нестабилен и несправедлив. В том и другом случае побуждение продиктовано неспособностью ми­риться с тем, что все созданные людьми конструкции несо­вершенны и требуют улучшения.

Господствующие ныне теории рыночного механизма и представительной демократии сформировались под влияни­ем эпохи Просвещения, и, даже не сознавая этого, они трак­туют реальность так, как будто она не зависит от мышления участников. Предполагается, что финансовые рынки исклю­чают будущее, которое было бы независимым от сегодняш­них оценок. Предполагается, что выборные лица придержи­ваются определенных ценностей, независимых от их желания быть избранными. Так уж устроен мир. Ни рыночный меха­низм, ни представительная демократия не оправдывают свя­зываемых с ними ожиданий. Но это не причина отказываться от них. Надо лишь признать, что совершенство недостижимо и надо работать над исправлением недостатков существую­щих структур.

Рыночные фундаменталисты не приемлют коллективного принятия решений ни в какой форме, так как оно лишено автоматического механизма исправления ошибок, присуще­го рынку и предположительно ведущего к равновесию. Они утверждают, что общественный интерес лучше всего обеспе­чивается косвенным путем, когда людям позволяют доби­ваться собственных интересов. Они возлагают надежду на «невидимую руку» рыночного механизма. Но такая надежда неосновательна по двум причинам. Во-первых, коллектив­ный интерес не находит проявления в поведении на рынке. Корпорации не ставят цели создавать рабочие места; они на­нимают людей (как можно меньше и по более низкой цене), чтобы получать прибыль. Компании в сфере здравоохране­ния созданы не для спасения жизней; они оказывают меди­цинские услуги, чтобы получать прибыль. Нефтяные компа­нии не стремятся защитить окружающую среду, а лишь со­блюсти соответствующие правила и защитить свой имидж в глазах общественности. Полная занятость, доступная меди­цина и здоровая жизненная среда могут, при определенных обстоятельствах, оказаться побочными продуктами рыноч­ных процессов, но такие желательные социальные послед­ствия нельзя считать гарантированными исключительно на основе одного принципа прибыльности. «Невидимая рука» не способна судить об интересах, которые не входят в ее ком­петенцию.

Во-вторых, финансовые рынки нестабильны. Я вполне со­знаю достоинства финансовых рынков в качестве механизма обратной связи, который не только позволяет, но и вынужда­ет участников корректировать ошибки; однако я добавил бы, что финансовые рынки иногда сами терпят крах. Рыночный механизм также требует улучшения на основе метода проб и ошибок. Особенно подходят для этой работы центральные банки, поскольку они взаимодействуют с финансовыми рын­ками и получают информацию в рамках обратной связи, по­зволяющую им исправлять собственные ошибки.

Я разделяю преобладающую антипатию к политике. Я — дитя рынков, и мне нравятся связанные с ними свобода и возможности. Как участник рынка я могу самостоятельно при­нимать решения и учиться на своих ошибках. Мне незачем убеждать других что-то делать, и результаты моих действий не искажаются процессом коллективного принятия решений. Пусть это прозвучит странно, но участие в финансовых рын­ках удовлетворяет мое стремление к истине. Я питаю личную неприязнь к политике и к коллективному принятию реше­ний. Тем не менее я сознаю, что без них нам не обойтись.

 

 

Возврат к подлинным ценностям

 

До сих пор я говорил только о социальных ценностях, но что-то неладное происходит и с индивидуальными ценностя­ми. Как отмечено в главе 6, денежные ценности узурпирова­ли роль подлинных ценностей, а рынки стали господствовать в таких сферах общественной жизни, где им не должно быть места. Я имею в виду такие профессии, как юрист и врач, политик, педагог, ученый, работник искусства, а также спе­циалистов в области так называемых «общественных отноше­ний». Достижения или качества, которые следовало бы оце­нивать как таковые, получают денежное выражение; о них су­дят по тому, сколько денег они приносят, а не по их подлин­ным достоинствам.

Деньгам присущи некоторые свойства, которых нет у под­линных ценностей: у них есть общий знаменатель, они под­даются количественному выражению и их ценят практически все люди. Благодаря таким свойствам деньги способны слу­жить средством обращения, но не обязательно — его конеч­ной целью. Большинство достоинств, приписываемых день­гам, проистекают из результатов их расходования; в этом смысле деньги служат средством для достижения цели. Ко­нечной целью деньги выступают лишь в одном случае: когда цель — накопление богатства.

Я далек от мысли приуменьшать пользу богатства; но сде­лать накопление богатства конечной целью — значило бы иг­норировать многие другие аспекты существования, которые также заслуживают внимания, особенно со стороны тех, кто удовлетворил свои материальные потребности, связанные с выживанием. Я не собираюсь уточнять, в чем заключаются эти другие аспекты существования; суть подлинных ценно­стей как раз заключается в том, что их невозможно свести к общему знаменателю, и разные люди оценивают их по-разно­му. Мыслящие люди вправе решить этот вопрос самостоятель­но: это привилегия, которой они могут воспользоваться, как только удовлетворят насущные потребности.

Однако, вместо того чтобы воспользоваться такой приви­легией, мы всячески стараемся лишиться ее, отдавая пред­почтение накоплению богатства. Когда все стремятся иметь как можно больше денег, конкуренция обостряется настоль­ко, что даже те, кто добился наибольших успехов, низводятся до положения, когда им приходится бороться за выживание. Люди упрекают Билла Гейтса (Bill Gates), председателя корпо­рации Microsoft, за то, что он не отдает более значительную часть своего богатства; они не понимают, что сфера его дея­тельности развивается столь стремительно и в условиях на­столько ожесточенной конкуренции, что он не может даже думать о филантропии[39]. Независимость и свобода распоря­жаться деньгами, присущие в прошлом привилегированным слоям, теперь утрачены. Я считаю, что мы стали из-за этого беднее. Жизнь не должна сводиться к простому выживанию.

Однако выживание самых сильных превратилось в цель на­шей организации.

Подразумевает ли концепция открытого общества иной на­бор ценностей? — Я полагаю, что да, однако доказывать это утверждение следует осмотрительно. Открытое общество опре­деленно требует исправления ошибок и эксцессов, но оно так­же признает отсутствие объективного критерия, который по­зволил бы судить о них. Я могу утверждать, что возведение прибыли в ранг этического принципа — это большое заблуж­дение, но я не вправе считать себя судьей в конечной инстан­ции, который выносит приговор от имени всего открытого общества. С полной уверенностью я могу говорить только од­но: подменять меркантильными ценностями все прочие цен­ности — значит толкать общество в направлении опасного дис­баланса и подавлять человеческие чаяния, которые заслужи­вают такого же серьезного внимания, как рост ВНП.

Позвольте мне изложить свои доводы. Поведение, направ­ленное на максимизацию прибыли, диктуется соображения­ми выгоды и пренебрегает требованиями морали. Финансовые рынки не являются ни моральными, ни аморальными; соображения морали им просто чужды. В отличие от этого невозможно принимать правильные коллективные решения, если отсутствует четкое понимание различия между добром и злом. Мы не знаем, что считать правильным. Если бы нам это было известно, мы бы не нуждались в демократическом пра­вительстве; мы могли бы счастливо жить при правителе-фи­лософе, как предлагал Платон, но нам необходимо понимать, что правильно, а что — неправильно, иметь некий внутрен­ний ориентир поведения в качестве граждан и политиков. Без этого представительная демократия не способна функциони­ровать. Мотив прибыли смещает этот внутренний ориентир. Принципу выгоды отдается предпочтение перед моральными принципами. На высококонкурентном рынке, где ежеминут­но совершается бесконечное число сделок, забота об интере­сах других людей может обернуться помехой. Отцы-основате­ли США считали минимум гражданских добродетелей чем-то само собой разумеющимся, и они не могли предвидеть воз­никновения высококонкурентных рынков. Преобладание мо­тива прибыли над гражданскими добродетелями подрывает по­литический процесс. Это не имело бы значения, если бы мы могли полагаться на рыночный механизм в такой степени, какую считают возможной рыночные фундаменталисты. Но, как я показал выше, дело обстоит иначе.

Следует рассмотреть еще один довод. Будут ли люди до­вольны открытым обществом, — во многом зависит от резуль­татов функционирования этого общества. Самый веский ар­гумент в пользу открытого общества заключается в том, что оно обеспечивает неограниченные возможности для совер­шенствования. Будучи рефлексивным, открытое общество ста­новится сильнее благодаря достигнутым внутри него резуль­татам. В свою очередь эти результаты зависят от того, что счи­тается удовлетворительным. Прогресс — это субъективное яв­ление; понимание того, что составляет прогресс, зависит от разделяемых людьми ценностей в такой же степени, как и от материальных условий жизни. Мы привыкли измерять про­гресс динамикой ВНП, но это равносильно тому, чтобы признать деньги в качестве подлинной ценности. ВНП — это ме­рило обменов, опосредованных деньгами; чем больше соци­альное взаимодействие принимает форму денежных обменов, тем выше ВНП. К примеру, распространение СПИДа, при прочих равных условиях, приведет к увеличению ВНП из-за повышения стоимости медицинского обслуживания. Это — не­правильно и ненормально. Подлинные ценности невозможно измерить деньгами. Необходим некий иной критерий качест­ва, даже если его невозможно представить в количественной форме. На мой взгляд, лучшим критерием была бы степень самостоятельности, которой пользуются люди, поскольку жизнь не должна сводиться к простому выживанию. При та­ком критерии не вполне понятно, происходит ли в мире про­гресс или регресс.

Мировая капиталистическая система основана на конку­ренции. Расслабиться в борьбе за выживание и проявлять за­боту о более тонких материях может оказаться крайне опас­ным. Некоторые люди и общества пытаются так поступать и вынуждены платить за это высокую цену. Например, жители Великобритании настолько привязаны к дому, что это ставит их в невыгодное положение на рынке труда. На Европейском континенте высоко ценят социальное обеспечение; за это ев­ропейским странам приходится расплачиваться высоким уров­нем безработицы.

Тем не менее я считаю, что перемены возможны. Их следует начать сверху, как это и происходит в большинстве случаев ре­волюционной смены режима. Лишь те, кто добился успеха в конкуренции, в состоянии внести изменения в условия конку­ренции. 1с, кто добился меньших успехов, могут выйти из иг­ры, но их уход не изменит ее правил. Граждане, живущие в де­мократических странах, все же имеют определенную возмож­ность улучшить качество своей политической жизни. Предпо­ложим, люди осознали, что мировая конкуренция приняла слишком ожесточенный характер и возникла настоятельная потребность в сотрудничестве; предположим далее, что они на­учились проводить различие между индивидуальным приняти­ем решений и коллективным принятием решений. Тогда избранные ими представители защищали бы другую политику и придерживались бы иных норм поведения. Они получили бы какую-то возможность осуществить перемены в собственной стране. Без сотрудничества с другими странами они не смогли бы изменить характер функционирования мировой капитали­стической системы, но по меньшей мере они могли бы проя­вить большую готовность к сотрудничеству. Перемены следова­ло бы начать с изменений в установках, которые постепенно трансформировались бы в изменения в политике.

Это, разумеется, - окольный путь осуществления перемен, он не представляется по-настоящему реалистичным, если учесть господствующую тенденцию. Силы мировой конкурен­ции были развязаны совсем недавно — для целей настоящей работы я бы отнес эту дату примерно к 1980 г., — и их послед­ствия еще полностью не проявились. Каждая страна испыты­вает нажим, требующий повышения конкурентоспособности, к тому же стало трудно сохранять многие системы социаль­ного обеспечения, созданные при различных обстоятельствах. Процесс их демонтажа еще не завершен. Великобритания и США — страны, возглавившие этот процесс, — сегодня пожи­нают плоды, тогда как страны, которые сопротивлялись это­му процессу, переживают тяжелую безработицу. Условия для изменения направления движения еще не созрели. Но собы­тия развиваются очень быстро.

Я надеюсь, что доводы, изложенные в книге, будут способ­ствовать изменению сложившейся тенденции, хотя должен до­пустить, что в каком-то смысле, возможно, не могут служить удачной ролевой моделью. Я пользуюсь большим уважением и признанием не только благодаря моей филантропической деятельности или моим философским взглядам, а из-за спо­собности делать деньги на финансовых рынках. Я сомнева­юсь, стали ли бы вы читать эту книгу, не будь у меня репута­ции финансового мага и волшебника.

Первоначально финансовые рынки меня заинтересовали как способ заработать на жизнь, но в последнее десятилетие я сознательно использовал свою финансовую репутацию в ка­честве трамплина для продвижения своих идей. Главная идея, которую я хотел бы довести до читателя, состоит в следую­щем: нам необходимо осознать различие между индивидуаль­ным принятием решений, которое находит проявление в по­ведении на рынке, и коллективным принятием решений, ко­торое проявляет

 

16