yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share
Главная->Економіка->Содержание->2. Критический подход к экономической науке

Кризис мирового капитализма

2. Критический подход к экономической науке

 

Существует широко распространенное мнение, что эко­номические явления подчиняются неопровержимым естественным законам, которые можно сравнить с законами физики. Это — ложное мнение. Еще важнее, что ре­шения и структуры, основанные на этом мнении, дестабили­зируют экономику и являются политически опасными. Я убеж­ден, что рыночная система, как любое устройство, созданное человеком, по своей сути несовершенна. Это убеждение лежит в основе всего анализа данной книги, а также моей личной философии и финансового успеха моих фондов. Поскольку этот критический взгляд на экономическую науку и другие общест­венные устройства является ведущим в сравнении со всеми остальными идеями этой книги, я должен теперь применить общие рассуждения о рефлексивности для объяснения того, почему все теории об экономических, политических и финан­совых устройствах качественно отличаются от законов естест­венных наук. Только после уяснения и признания того факта, что общественные построения в целом и финансовые рынки в частности по своей сути являются непредсказуемыми, можно понять все остальные доводы данной книги.

Все понимают, что экономический анализ лишен уни­версальной действенности физики. Но наиболее важная причина недостатка экономического анализа и неизбежной нестабильности всех общественных и политических инсти­тутов, которые допускают абсолютную правильность выво­дов экономической науки, остается по-настоящему непо­нятной. Недостатки экономической науки вызваны не про­сто нашим несовершенным пониманием экономической те­ории или нехваткой достаточных статистических данных. Эти проблемы могут быть принципиально разрешены бо­лее глубоким исследованием. Но экономический анализ и идеология свободного рынка, которая его поддерживает, разрушаются гораздо более фундаментальным и неиспра­вимым недостатком. Экономические и общественные со­бытия, в отличие от событий, которые изучаются физика­ми и химиками, включают мыслящих участников. И имен­но мыслящие участники могут изменять правила экономи­ческой и общественной системы просто в силу своих пред­ставлений об этих правилах. Претензии экономической те­ории на универсальную действенность оказываются несо­стоятельными, если только верно понят этот принцип. Это не интеллектуальная игра. Ибо если экономические зако­номерности не являются неопровержимыми, и если эконо­мические теории не являются научно действенными, и ни­когда такими не могут быть, то вся идеология рыночного фундаментализма моментально рушится.

Рефлексивность представляет для экономической науки и всех других социальных наук две самостоятельные, но взаи­мосвязанные проблемы. Одна относится к предмету, другая — к ученому наблюдателю. Мы увидим, что первая оказывается серьезной проблемой для традиционного представления об экономической теории, а вторая — губительной.

 

Рефлексивность в общественных явлениях

Напомню некоторые положения теории научного метода Карла Поппера. Простая и элегантная модель Поппера име­ет три компонента и три операции. Три компонента — это определенные начальные состояния, определенные конеч­ные состояния в научном эксперименте, а также обобще­ния гипотетического характера. Начальные и конечные со­стояния могут быть проверены прямым наблюдением; ги­потеза не может быть проверена, она может быть только искажена. Три основные научные операции — это предска­зание, объяснение и проверка. Гипотетическое обобщение может быть объединено с начальными состояниями для по­лучения определенного предсказания. Оно может быть объ­единено с конечными состояниями для получения объяс­нения. Предполагается, что гипотеза остается действенной неограниченно долго, это позволяет осуществлять провер­ку. Проверка включает сравнение некоторых начальных и конечных состояний для определения их соответствия ги­потезе. Никакое число проверок не может реально прове­рить гипотезу, но пока гипотеза не искажена, ее можно при­нять как действенную.

Асимметрия между проверкой и искажением является, с моей точки зрения, величайшим вкладом Поппера не только в философию науки, но и в наше понимание мира. Она устра­няет заблуждения, возникающие в результате индуктивного способа рассуждений. Нам не нужно настаивать, что солнце всегда будет вставать на востоке только потому, что так было до сих пор каждый день; достаточно, если мы условно при­мем эту гипотезу, пока она не искажена. Это — элегантное решение того, что иначе было бы непреодолимой логической проблемой. Это утверждение позволяет непроверенным ги­потезам давать ясные предсказания и объяснения.

Возможно, недостаточно подчеркивалось, что гипотезы должны быть действенными бесконечно долго для того, что­бы их проверка вообще была возможной. Если определенный результат не может быть повторен, то проверку нельзя счи­тать окончательной. Но рефлексивность зарождает необрати­мые исторические процессы, поэтому она не поддается обо­бщениям, действенным бесконечно долго. Более точно: обо­бщения, которые могут быть сделаны о рефлексивных собы­тиях, не могут быть использованы для ясных предсказаний и объяснений[5]. Это утверждение никоим образом не разрушает модели научного метода Поппера. Модель по-прежнему оста­ется элегантной и столь же близкой к совершенству, как и ра­нее, она просто не применима к рефлексивным явлениям. Утверждение, однако, вызывает расхождения между естествен­ными и общественными науками, поскольку рефлексивность имеет место только тогда, когда есть мыслящие участники.

Конечно, очень опасно вводить жесткие разграничения в понимание реальности. Совершаю ли я такую ошибку, когда пытаюсь разграничить гуманитарные и естественные науки? Общественные явления далеко не всегда рефлексивны. Даже в ситуациях, в которых одновременно реализуются функции участника и когнитивная функция, они не всегда приводят в движение механизм обратного воздействия, который влияет как на мышление участников, так и на саму ситуацию. И да­же если обратная связь имеется, скорее всего ее можно игно­рировать без существенного искажения реальности. Приме­нение методов естественных наук к общественным явлениям может дать ценные результаты. Именно это и пыталась сде­лать классическая экономическая теория, и во многих ситуа­циях она достаточно хорошо работала.

Однако существует фундаментальное различие между есте­ственными и общественными науками, которое не было до сих пор признано достаточно полно. Чтобы лучше понять его, мы должны рассмотреть вторую проблему — отношение науч­ного наблюдателя к предмету.

 

Рефлексивность и ученые, занимающиеся общественными науками

Наука сама по себе является общественным явлением, и как таковая она является потенциально рефлексивной. Ученые связаны с предметом науки как участники и как наблю­датели, но отличительная черта научного метода, как проде­монстрировала модель Поппера, заключается в том, что эти две функции друг с другом не совмещаются. Теории ученых не влияют на их эксперименты. Наоборот, эксперименты пре­доставляют факты, по которым можно судить о научных ги­потезах.

Пока разделение между утверждениями и фактами остается ясным и неопровержимым, не может быть сомнения относи­тельно цели исследователей - приобретать знания. Цели от­дельных участников процесса могут отличаться. Одни могут стремиться приобретать знания ради знаний, другие — ради вы­годы, которую они могут принести, третьи стремятся добиться личного продвижения. Какими бы ни были мотивы, мерилом успеха является знание, и это - объективный критерий. Те, кто стремится добиться личного успеха, могут достичь своей цели только путем формулировки истинных утверждений; если они фальсифицируют результаты экспериментов, это всплывет на­ружу Те, кто пытается подчинить природу своей воле, могут достичь своей цели сначала только путем приобретения зна­ний. Природа идет по своему пути — независимо от теорий о ней; поэтому мы можем заставить природу служить нашим це­лям только понимая законы, руководящие ее поведением. Здесь не существует коротких путей.

Прошло много времени, прежде чем это было признано. В течение тысячелетий люди приобщались к различным фор­мам магии, ритуалам и принимали желаемое за действитель­ное, чтобы добиться более прямого влияния на природу, они были не готовы принять ту суровую дисциплину, которую на­вязывал научный метод. Прошло много времени, прежде чем нормы и положения науки доказали свое превосходство, но в конце концов, по мере того как наука продолжала делать мощ­ные открытия, она приобрела статус, равный тому, которым раньше пользовались магия и религия. Договоренность о цели, принятие определенных условностей, доступность объективно­го критерия и возможность делать действенные обобщения бесконечно долго — все вместе способствовало успеху науки.

Сегодня наука рассматривается как высшее достижение чело­веческого интеллекта. Эта красивая комбинация разрушается, когда предмет изу­чения рефлексивен. С одной стороны, труднее достичь поло­жительных результатов, поскольку предмет изучения не легко дает возможность открывать в отношении себя действующие бесконечно долго и поэтому поддающиеся проверке гипотезы, имеющие авторитет научных законов. Опираясь на свидетель­ства, мы видим, что достижения общественных наук не легко сравнивать с достижениями естественных наук. С другой сто­роны, независимость объективного критерия, а именно фак­тов, уменьшается. Поэтому условности науки здесь не легко претворять в жизнь. Можно влиять на факты, делая утвержде­ния о них. Это верно не только в отношении участников, но и ученых. Рефлексивность подразумевает некоторое «короткое за­мыкание» между утверждениями и фактами, и это «замыка­ние» доступно как ученым, так и участникам событий.

Это — важный момент. Позвольте мне объяснить его, срав­нив неопределенность, включенную в рефлексивность, с не­определенностью, наблюдаемой в поведении квантовых ча­стиц. Неопределенность в обоих случаях сходная, но отноше­ние наблюдателя к предмету изучения будет различным. По­ведение квантовых частиц не меняется, независимо от того, признается или нет принцип неопределенности Гейзенберга. Но на поведение людей влияют научные теории — точно так же, как и другие убеждения. Например, масштаб рыночной экономики расширился, поскольку люди верят в «магию рын­ка». В естественных науках теории не могут изменить явле­ния, к которым они относятся; а в общественных науках — могут. Это создает почву для дополнительной неуверенности, которой нет в принципе неопределенности Гейзенберга. Имен­но этот дополнительный элемент неопределенности несет от­ветственность за раскол между естественными и обществен­ными науками.

Я признаю, что ученые могут принять специальные меры предосторожности с целью изоляции своих утверждений от предмета изучения, например держать предсказания в тайне.

Но зачем это надо? Является ли целью науки приобретение знаний ради них самих или ради других выгод? В естественных науках такого вопроса не возникает, поскольку выгоды могут быть получены только после приобретения знания. В общест­венных науках ситуация иная: рефлексивность предлагает ко­роткий путь. Здесь, чтобы теория оказывала влияния на пове­дение людей, она необязательно должна быть истинной.

Классическим примером усилий псевдоученых наблюдателей навязать свою волю предмету была попытка превратить обычный металл в золото. Алхимики долго и упорно работа­ли, пока не были вынуждены оставить попытки в силу их бес­плодности. Их провал был неизбежен, поскольку поведение обычного металла определяется универсально действенными законами, которые не могут быть изменены какими-либо утверждениями, магическими заклинаниями или ритуалами. Престиж современных экономистов, особенно в области по­литики и финансовых рынков, демонстрирует, что средневе­ковые алхимики шли по ложному пути. Обычные металлы не могут быть превращены в золото магическими заклинания­ми, но люди могут обогатиться на финансовых рынках и ока­зывать влияние в политике, предлагая на обсуждение ложные теории или сбывающиеся пророчества. Более того — их шан­сы на успех увеличиваются, если они могут выступать под знаменем науки. Стоит отметить, что и Маркс, и Фрейд гром­ко заявляли о научном статусе своих теорий и основывали многие свои заключения на авторитете, который им придава­ло то, что они были «научными». Как только эта идея доходит до сознания, само выражение «общественная наука» начина­ет вызывать подозрение. Эти слова часто являются магиче­скими, они используются «общественными алхимиками», стремящимися навязать свою волю предмету изучения путем магических заклинаний.

Ученые, занимающиеся общественными науками, предпри­нимали массу попыток и продолжают пытаться подражать своим собратьям по естественным наукам, но с удивительно скромным успехом. Их усилия часто создают пародию на есте­ственные науки. Но между неудачами ученых, занимающихся общественными науками, и неудачами алхимиков существует большая разница. Алхимиков постигла полная неудача, уче­ные, занимающиеся общественными науками, узурпируя ав­торитет естественных наук, сумели добиться значительного об­щественного и политического влияния. Поведение людей, именно потому что ими не руководит реальность, легко под­дается влиянию теорий. В области естественных явлений на­учный метод эффективен только тогда, когда теории оказыва­ются действенными; но в общественных, политических и эко­номических вопросах теории могут быть эффективны и при этом не быть действенными. Хотя алхимия и потерпела неуда­чу как наука, общественные науки могут преуспеть, как когда-то преуспевала алхимия.

Карл Поппер видел опасность использования политически­ми идеологиями престижа науки для влияния на ход истории; опасность была особенно серьезной в случае марксизма. Для защиты научного метода от таких злоупотреблений он про­возгласил, что теории, которые не могут быть искажены, не могут считаться научными. Но даже обладая самой сильной в мире волей, мы не можем вписать рефлексивные явления в модель Поппера, и даже теории, удовлетворяющие этим тре­бованиям, могут использоваться в политических целях. На­пример, экономисты пытались избежать введения оценочных суждений, но именно в результате этого их теории были при­своены сторонниками идеи «свободного рынка» и использо­ваны в качестве обоснования самого всепроникающего оце­ночного суждения, которое можно только представить: опти­мального из существующих социальных результатов можно до­стичь только в условиях рыночной конкуренции.

Существует лучший способ защитить научный метод. Един­ственное, что нам следует сделать, так это объявить, что обще­ственные науки не имеют и никогда не могут иметь права на статус, который мы предоставляем естественным наукам, неза­висимо от того, какие достижения получены в общественных и социальных исследованиях. Это бы остановило демонстрацию заимствованных «украшений» псевдонаучными социальными те­ориями; а также рабское подражание естественным наукам в об­ластях, где это неуместно. Это не предотвратило бы попыток создать универсально действенные законы, определяющие по­ведение человека, но помогло бы уменьшить наши ожидания относительно результатов. Мы могли бы сделать и большее. Та­кие убеждения помогли бы нам примириться с ограниченностью нашего знания и освободили бы общественные науки от смири­тельной рубашки, которую на нее надели амбиции сторонников приобретения научного статуса. Именно эту идею я пропаган­дировал в своей книге «Алхимия финансов», когда я назвал обще­ственные науки ложной метафорой. Модель Поппера работает с обобщениями, действенными бесконечно долго. Если рефлек­сивность — это связанный временем, необратимый процесс, тогда почему он должен вписываться в модель Поппера?

Признание ограниченности общественных наук не означа­ет, что мы должны отказаться от поиска истины при изучении общественных явлений. Это только означает, что поиск исти­ны требует от нас признания того, что некоторые аспекты по­ведения человека не определяются законами, действующими бесконечно долго. Такое признание должно воодушевлять нас на поиск других путей, ведущих к пониманию. Поиск истины также вынуждает нас признать, что общественные явления мо­гут подпадать под влияние теорий, которые были разработа­ны для их объяснения. В результате изучение общественных явлений может быть мотивировано целями, отличными от по­иска истины. Наилучший способ защититься от злоупотреб­ления научным методом состоит в признании того, что обще­ственные теории могут оказывать влияние на предмет, кото­рый они описывают.

 

Критический анализ экономической теории

Экономическая теория - самая далеко идущая попытка уча­ствовать в конкуренции с естественными науками, и эта по­пытка, без сомнения, является весьма успешной. Экономи­сты — последователи классической теории были вдохновлены достижениями ньютоновской физики. Они пытались установить универсально действенные законы, которые могли бы быть использованы как для объяснения, так и для предсказа­ния экономического поведения, и надеялись достичь этой це­ли, опираясь на концепцию равновесия. Концепция позво­лила сконцентрировать экономический анализ на конечном результате и пренебречь временными нарушениями равнове­сия. Маятник не перестает двигаться вокруг одной и той же точки, независимо от того, как велика была амплитуда его колебаний; именно этот «центристский» принцип позволил экономистам-теоретикам сформулировать бесконечно долго действующие правила об уравновешивающей роли рынка.

Концепция равновесия — очень полезна, но она также мо­жет быть и очень обманчивой. У нее есть аура некоторого эм­пиризма. Но это — не так. Само по себе равновесие в реаль­ной жизни наблюдается редко - рыночные цены имеют пе­чально известную репутацию колебаться. Процесс, который можно наблюдать, как предполагается, стремится к равнове­сию, но равновесия можно никогда и не достигнуть. Верно, что участники рынка приспосабливаются к рыночным ценам, но, возможно, они приспосабливаются к постоянно движу­щейся цели. В таком случае называть поведение участников процессом приспособления было бы ошибочно.

Равновесие — продукт аксиоматической системы. Эконо­мическая теория строится на принципах логики и математи­ки: она основана на некоторых постулатах, и все ее выводы также основываются на этих постулатах в результате логиче­ской манипуляции. Возможно, что равновесие никогда не бу­дет достигнуто, но этот факт не должен делать недействитель­ным логическое построение, где некое гипотетическое равно­весие представляется как модель реальности, вводя тем са­мым значительное искажение. Евклидова геометрия была и остается вполне действенной аксиоматической системой, но она позволяла давать фактам неверные толкования, напри­мер, что Земля — плоская.

Равновесие не всегда является движущейся целью. Суще­ствует много ситуаций, в которых когнитивная функция реа­лизуется постоянно, а пересечение кривых спроса и предло­жения не всегда определяет точку равновесия. Но существу­ют также и многочисленные события, исключаемые из про­цесса рассмотрения, когда кривые спроса и предложения бе­рутся как данные. Это исключение было оправдано по мето­дологическим соображениям: утверждается, что экономиче­ская теория не рассматривает кривые спроса и предложения самостоятельно, а только во взаимосвязи[6]. За этим утвержде­нием скрывается предположение, что механизм цен работает только в одном направлении - пассивно отражая условия спроса и предложения. Когда продавцы знают, сколько това­ра они готовы предложить по определенной цене, а покупате­ли знают, сколько они готовы купить, — должно установиться равновесие, чтобы рынок нашел ту единственную цену, кото­рая соответствует данному спросу и предложению. Но что, если само движение цен меняет намерения покупателей и про­давцов торговать по данной цене, например, потому что они ожидают повышения цены в будущем? Эта возможность, яв­ляющаяся доминирующим фактором жизни финансовых рын­ков и промышленности с быстро развивающимися техноло­гиями, просто отметается.

Для определения рыночных цен необходимо предположе­ние, что кривые спроса и предложения даны независимо. Без независимых кривых спроса и предложения цены перестанут определяться единственно возможным образом. Экономисты будут лишены возможности разрабатывать обобщения, сход­ные с обобщениями естественных наук. Идея, что условия спроса и предложения могут быть определенным способом взаимозависимы или зависеть от рыночных событий, может показаться неуместной тем, кто был взращен на экономиче­ской теории. Но именно это и предполагает концепция реф­лексивности, именно это и демонстрирует поведение финан­совых рынков.

Предположение о независимости данных условий спроса и предложения устраняет возможность какого-либо рефлексивного взаимодействия. Насколько важно это допущение? На­сколько важна рефлексивность в поведении рынка и эконо­мики в целом? Давайте обратимся к фактическим данным. В книге «Алхимия финансов» я определил и проанализировал несколько случаев рефлексивности, которые невозможно объ­яснить надлежащим образом при помощи теории равновесия. В случае с фондовым рынком я сосредоточился на соотноше­нии собственных и заемных средств и превышении стоимо­сти ценных бумаг над их рыночной стоимостью. Когда цен­ные бумаги компании или отрасли продаются по завышенной цене, они могут использовать ценные бумаги и полученную выручку для оправдания завышенных ожиданий, но — только до определенного момента.

Наоборот, когда ценные бумаги быстрорастущей компании продаются по заниженной цене, компания может оказаться не в состоянии использовать имеющиеся у нее возможности, таким образом оправдывая продажу ценных бумаг по зани­женным ценам, но опять же — только до определенного мо­мента. На основании этих примеров я разработал теорию че­редования периода быстрого роста деловой активности и спа­да для фондового рынка, которая принесла хорошие резуль­таты (я подробно рассматриваю ее в следующей главе).

Изучая рынки валют, я выявил возможности возникнове­ния порочных и непорочных кругов, на которых обменные курсы и так называемые основные принципы, которые они, как предполагается, должны отражать, взаимосвязаны неко­торым самоусиливающим способом, создавая самоподдержи­вающиеся тенденции в течение длительных периодов, — до тех пор, пока они в конце концов не начинают развиваться в обратном направлении. Я выявил порочный круг для долла­ра, который достиг своей кульминационной точки в 1980 г., и проанализировал порочный круг, складывавшийся в период с 1980 по 1985 гг. Я назвал его «имперским кругом» Рейгана. Если бы я писал книгу позже, то мог бы проанализировать подобный «имперский круг» в Германии, вызванный объеди­нением Германии в 1990 г. Он складывался иначе в результате своего влияния на европейский механизм обменных курсов: этот механизм привел к девальвации фунта стерлинга в 1992 г. Наличие таких длительных, легко выявляемых тенденций по­ощряет спекуляции, основанные на следовании за тенденци­ями, а нестабильность накапливается постепенно.

Изучая банковскую систему и кредитные рынки в целом, я отметил наличие рефлексивной связи между актом кредито­вания и стоимостью обеспечения, которая определяет креди­тоспособность заемщика. Это дает основания для асиммет­ричного чередования периодов быстрого роста деловой ак­тивности и спада, при котором кредитная экспансия и эконо­мическая деятельность медленно набирают скорость и могут внезапно остановиться. Рефлексивная связь и асимметрич­ная модель четко просматривались в период великого кредит­ного бума в 1970-е годы, который достиг кульминационной точки во время мексиканского кризиса в 1982 г. Сходный про­цесс развивается в 1998 г., когда я пишу эти строки.

Этих примеров должно быть достаточно для демонстрации неадекватности теории равновесия и оправдания попытки раз­вить общую теорию рефлексивности, в которой равновесие становится особым случаем. В конце концов было достаточно одного эксперимента с солнечным пятном, чтобы продемон­стрировать недостатки ньютоновской физики и доказать дей­ственность теории относительности Эйнштейна. Но между те­орией Эйнштейна и моей существует серьезное отличие. Эйнштейн мог предвидеть определенное событие — эффект Майкельсона — Морли, который доказал инвариантность ско­рости света, или перигелий Меркурия, и подтвердил общую теорию относительности. Я не могу предсказать ничего, кро­ме самой непредсказуемости. Мы должны понизить уровень наших ожиданий относительно нашей же способности объяс­нять и предсказывать общественные и исторические события до того, как будет принята теория рефлексивности.

Прежде чем двигаться дальше, мне хотелось бы прояснить два теоретических момента.

Во-первых — идею равновесия. Помимо рефлексивности существуют другие факторы, которые могут вмешаться в фор­мирование тенденции к равновесию. Одним из них являются инновации. Артур Брайан и другие ученые разработали кон­цепцию растущей доходности, которая оправдывает рост про­изводства за рамки классического равновесия в надежде, что развитие технологии будет резко снижать затраты на произ­водство и таким образом увеличит прибыли благодаря доми­нирующей позиции на рынке. Эта теория подорвала одно из самых свято охраняемых заключений экономической теории, а именно оптимальность свободной торговли.

Во-вторых — идею рефлексивности. Рефлексивность про­являет себя в изменении ценностей и ожиданий людей. Од­нако оказалось недостаточно, чтобы эти восприятия просто изменялись, восприятия должны также оказывать значитель­ное влияние на реальные события, иначе изменениями мож­но пренебречь как простым фоновым шумом, а конечное рав­новесие останется прежним. В целом, я не верю, что в отно­шении реальности можно применить некое жесткое воздей­ствие, если микроэкономический анализ не принимает в рас­чет рефлексивность. Возможным исключением здесь являет­ся реклама и маркетинг, которые предназначены для измене­ния кривой спроса, а не для удовлетворения существующего спроса. Но даже такая деятельность не всегда будет рефлек­сивной в том смысле, в котором я определил этот термин, и она не мешает установлению равновесия, при котором фир­мы выделяют часть ресурсов на увеличение спроса и часть — на удовлетворение потребностей.

Когда дело касается финансовых рынков и проблем мак­роэкономики, возникает другая ситуация. Ожидания играют важную роль, эта роль является рефлексивной. Участники основывают свои решения на своих ожиданиях, а будущее, которое они пытаются предугадать, зависит от решений, при­нимаемых ими сегодня. Разные решения приводят к разному будущему. Поэтому решения не относятся к чему-либо, дан­ному независимо. Это дает основания для появления элемен­та неопределенности как в решениях, так и в последствиях. Теоретически неопределенность могла бы быть устранена вве­дением героического предположения о совершенстве знания. Но этот постулат не выдерживает критики, поскольку игнорирует тот факт, что люди — свободны в осуществлении выбо­ра. Уместно задать также вопрос — совершенное знание о чем? О всех возможных вариантах выбора всех участников? Это не­возможно, когда альтернативы связаны результатом, который, в свою очередь, зависит от выбора. Поэтому участники дол­жны не только знать, что представляет собой конечное рав­новесие, но они должны одновременно желать этого; они так­же должны знать, что все остальные знают о нем и хотят имен­ного этого результата. Это достаточно условный набор пред­положений, но он был предложен со всей серьезностью.

Мы должны признать, что совершенное знание недости­жимо, а элемент неопределенности — неизбежен. Значит ли это, что концепция равновесия не имеет отношения к реаль­ному миру? Не обязательно. Должно произойти еще что-то, чтобы превратить равновесие в движущуюся цель: ожидания должны повлиять на будущее, с которым они связаны. Более того, это влияние должно вызывать изменение ожиданий, ко­торые, в свою очередь, меняют будущее. Такие соотносящие­ся с самими собой, оказывающие влияние на самих себя ме­ханизмы обратной связи не приходят в действие всякий раз, но они возникают достаточно часто, поэтому их нельзя игно­рировать. Эти механизмы неизбежно возникают на финансо­вых рынках, где изменения текущих цен могут вызвать изме­нения будущего, которое текущие цены, как предполагается, должны дисконтировать. Они также свойственны макроэко­номической политике, на которую оказывают влияния собы­тия на финансовых рынках и которая, в свою очередь, сама оказывает влияние на финансовые рынки. Итак, очевидно, что попытки объяснить поведение финансовых рынков и мак­роэкономических событий посредством анализа равновесия нельзя считать успешными. Но именно это и пыталась делать экономическая теория, когда приписывала все проявления не­равновесного состояния шоковым влияниям извне. Это устремление напоминает мне попытки Птолемея объяснить движение небесных тел рисованием дополнительных кругов, когда планеты вдруг переставали двигаться по предписанно­му им пути.

На практике и участники рынка, и те, кто его регулируют, осознают, что равновесие — это иллюзия. Очень редко можно найти область деятельности, в которой теория и практика столь далеки друг от друга, открывая большое поле деятель­ности для алхимии и других форм магии. Я знаю, что, по­скольку меня наделили репутацией мага, особенно в азиат­ских странах, это позволило бы мне манипулировать рынка­ми. Выступления Алана Гринспэна, особенно его предупреж­дения о «нерациональном изобилии рынка», вызвали рефлек­сии обо всем, кроме имени. Самых мощных практиков реф­лексивной алхимии прошлого можно было найти в Мини­стерстве финансов Японии; в настоящее время их мешок с чудесами пуст.

Я вынужден признаться, что я не знаком с господствую­щими теориями об эффективных рынках и рациональных ожи­даниях. Я считаю их нерелевантными и поэтому никогда не тратил время на их изучение, поскольку мне, похоже, непло­хо жилось и без них — что было, возможно, и к лучшему, судя по недавнему краху Long-Term Capital Management — страхово­го фонда, руководители которого пытались получить прибы­ли от использования современной теории равновесия. Их ар­битражные стратегии были обоснованы, частично, группой лауреатов Нобелевской премии за 1997 г. в области экономи­ки — премии, которую они получили за теоретическую работу по ценообразованию опционов. Тот факт, что некоторые удачливые участники финансовых рынков считают современ­ные теории, которые якобы объясняют, как функционируют финансовые рынки, абсолютно бесполезными, можно рас­сматривать как уничтожающую критику, но это не является официальной демонстрацией неадекватности этих теорий. Крах названного страхового фонда является более убедитель­ным и ярким тому доказательством.

Я считаю концепцию равновесия очень полезной для вы­свечивания недостатков реального мира. Мы не смогли бы создать динамической теории неравновесия, если бы не су­ществовало теории равновесия. Я не имею ничего против эко­номической науки, кроме того, что она не достаточно глубо­ко анализирует реальность. Она не учитывает рефлексивные связи между событиями на рынках и условиями спроса и пред­ложения.

Чтобы понять финансовые рынки и макроэкономические события, нам необходима новая парадигма. Нам необходимо дополнить теорию равновесия концепцией рефлексивности. Рефлексивность не отрицает выводов теории равновесия как аксиоматической системы, но она добавляет измерение, ко­торое теория равновесия не принимает в расчет. Это напоми­нает объединение геометрии плоскости с понятием о том, что земля круглая. Теория равновесия предназначается для того, чтобы давать обобщения, которые могут быть действенными бесконечно долго. Рефлексивность добавляет во все процес­сы историческое измерение. Движение времени представляет собой исторический процесс, который может стремиться к равновесию, а может и не стремиться. Только это и имеет смысл в реальном мире.

В следующей главе я предложу рефлексивное, историче­ское объяснение финансовых рынков; но сначала я хочу за­вершить критический анализ экономической теории рассмот­рением вопроса о ценностях.

 

Проблема ценностей

Экономическая теория принимает ценности и предпочте­ния участников рынка как данные. Под прикрытием этого ме­тодологического условия она негласно вводит некоторые до­полнительные утверждения о ценностях. Наиболее важным является утверждение, согласно которому приниматься в рас­чет должны только рыночные ценности; т.е. только те раз­мышления, которые приходят в голову участникам рынка, ког­да те принимают решение, сколько они готовы заплатить дру­гому участнику рынка в процессе свободного товарообмена. Это утверждение справедливо, когда цель состоит в определе­нии рыночной цены, но оно игнорирует широкий спектр лич­ных и общественных ценностей, которые не находят выражения в поведении на рынке. Эти ценности не должны игнори­роваться при решении вопросов, не связанных с вопросом о рыночной цене. Как должно быть организовано общество, как должны жить люди? Ответы на эти вопросы не должны осно­вываться на рыночных оценках.

Но тем не менее это происходит. Масштаб влияния эконо­мической теории вышел за рамки, которые должны опреде­ляться постулатами аксиоматической системы. Теория пере­стала быть просто теорией. Рыночные фундаменталисты трансформировали аксиоматическую, нейтральную по отно­шению к человеческим ценностям теорию в идеологию, ко­торая оказывала и продолжает оказывать мощное и опасное влияние на поведение людей в политике и бизнесе. Как ры­ночные ценности проникают в те области жизни общества, где им нет места? Вот вопрос, который я хочу обсудить в дан­ной книге.

Экономическая теория принимает ценности как нечто дан­ное и всегда допускает выбор между альтернативами: некото­рое количество конкретного товара может быть приравнено к известному количеству другого товара или услуги. Невозмож­ность или неуместность торговли о цене некоторых товаров или услуг, иными словами, — ценностей, не признается, или, чтобы быть более точными, - не допускается даже мысли о том, что ряд ценностей вообще исключается из области эко­номики. В целом считается, что в область экономики вклю­чаются только индивидуальные предпочтения, в то время как коллективными интересами пренебрегают. Это означает, что из экономики исключена вся область общественных и поли­тических интересов. Если бы довод рыночных фундаменталистов о том, что общие интересы наиболее полно удовлетворя­ются путем безграничного удовлетворения личных интересов, или своекорыстия, был бы верным, то это не приносило бы много вреда; но поскольку такой вывод не учитывает необхо­димости удовлетворять коллективные потребности, то это по­ложение становится весьма спорным.

Эмпирические изучения процесса принятия решений по­казали, что даже в вопросах личных предпочтений поведение людей не соответствует утверждениям экономической теории. Данные исследований показывают, что вместо того, чтобы быть последовательными и постоянными, предпочтения лю­дей все время и довольно серьезно меняются, и это измене­ние зависит от того, как они формулируют проблемы, побуж­дающие их принимать конкретные решения. Например, эко­номическая теория со времен Бернулли предполагает (при­близительно 1738 г.

 

7