yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share

Платоно-Аристотельский пролог к святоотеческому Богословию

Заключение

К вопросу о новоявленном «протестантизме» в Православии (полемические заметки).

В начале 1520 года Мартин Лютер в своем программном сочинении «К христианскому дворянству немецкой нации об исправлении христианства» писал: «В них (университетах) царит распущенность, Священному Писанию и христианской вере уделяется мало внимания; в них единолично властвует – затмевая Христа – слепой языческий наставник Аристотель. И я советовал бы полностью изъять книги Аристотеля: «Физику», «Метафизику», «О душе», «Этику», которые до сих пор считались лучшими, вместе со всеми другими славословящими естественные вещи, хотя на основании их нельзя изучить ни естественные, ни духовные предметы. К тому же для усвоения взглядов Аристотеля, в которых до сих пор никто не смог разобраться, попусту растрачивались труд, прилежание, средства, драгоценное время и понапрасну обременялись души. Я осмеливаюсь сказать, что любой гончар имеет более глубокие знания о естественных вещах, чем можно почерпнуть из книг Аристотеля. Мое сердце скорбит, что проклятый, высокомерный, лукавый язычник своими лживыми словами совратил и одурачил столь многих истинных христиан. Так Бог изводит нас Аристотелем из-за наших грехов. И, несмотря на то, что этот жалкий человек в своей лучшей книге «О душе» учит, что душа умирает вместе с телом, многие при помощи бесполезных рассуждений пытались его оправдать, как будто бы у нас нет Священного Писания, где нам исчерпывающим образом растолковываются все вещи, даже малейшего аромата которых не уловил Аристотель; но тем не менее мертвый язычник победил, - затмил и почти подавил книги живого Господа. И когда я размышляю об этом бедствии, то не могу утверждать ничего иного, как только то, что изучение Аристотеля ввел злой дух… О, подальше с такими книгами от всех христиан!... Я хорошо знаю то, о чем говорю; Аристотеля я знаю так же хорошо, как ты и тебе подобные; я и слушал о нем, и читал его с большим пониманием, чем святой Фома или Скотт. Похваляюсь этим безо всякого высокомерия, и если возникнет необходимость, вполне смогу доказать это. Меня не смущает то, что на протяжении многих столетий бесчисленное множество пытливых умов ломало голову над Аристотелем. Доводы такого рода… никогда не действовали на меня, поскольку очевидно, что в течении многих столетий много заблуждений сохранялось в повседневной жизни и в университетах». [19]

Так сама Реформация в одном из главнейших своих откровений заявила об отношении и к Аристотелю, и, пожалуй, ко всем древней эллинской мысли. Таков был «подлинно христианский подход», избавленный от «человеческой лжи и суемудрия», как казалось реформаторам, к языческой «лжемудрости».

Вот и все… Эти слова, приведенные в качестве эпилога к настоящему пособию, становятся его эпитафией. Они навсегда погребают – без надежды на воскресение – всю языческую человеческую мудрость, которой нет и не может быть места в христианстве. Все прекрасно… Ученейший августинец, доктор Мартин Лютер поставил все точки над «і». Верующему и благочестивому христианину остается лишь следовать этим словам и идти по дороге, указанной вождем…

Но как быть тогда со словами преподобного Серафима Саровского, приведенными в эпиграфе: «Также и философы языческие, которые хотя и во тьме неведения Божественного блуждали, но, ища истины, возлюбленной Богу, могли быть по самому этому боголюбезному ее исканию не непричастными Духу Божьему…»?

Возникает нелегкий, но справедливый вопрос: кого слушать современному православному христианину? Чьи слова ему ближе? Что, сама постановка вопроса кощунственна? Мы, православные, стремимся следовать великому праведнику земли Русской, а не какому-то там доктору Лютеру? На словах – конечно, а на деле?

Кстати, и слова Лютера могут представлять большую долю правды: реформаторы не зря нападали на Аристотеля, которого католическая университетская схоластика зачастую ставила выше святых отцов и даже – не на словах, но на деле – впереди самого Христа. При чем тут только сам бедный Стагирит!

Не знаю и не берусь говорит, как современные протестантские ученые богословы относятся к этим словам великого реформатора, например, в какой степени они относят смысл их на счет времени и полемического запала. Знаю только одно: идеи Лютера живут и процветают; в смысле отношения к эллинскому наследию доктор Мартинус «и теперь живее всех живых» в памяти благодарных потомков. Причем эти потомки – не только и не столько лютеране и прочие там протестанты. Подлинными последователями Лютера предстают ныне – пусть не в теории, а на практике – православные христиане.

Аристотель и вся греческая философия почти полностью изгнаны из Церкви. Нет им там места, они там не прописаны. Спрашивается, а что делать язычникам в христианском храме, в христианской жизни? Отвечая на этот вопрос, сразу согласимся: в бытовом православии им действительно нечего делать, как нечего делать в пастырском повседневном служении, в проповеди, обращенной к прихожанам N-ского храма села Нижние Кабаны и во многих-многих других сферах церковной жизни. На первый взгляд, и для дела нашего спасения нужен Господь Спаситель, и только Он – причем тут мудрецы эллинские! Остается один оплот, последний бастион – церковное образование, церковная наука и такая мелочь, как святоотеческое Предание, часть общего Предания Церкви. Остается одна тонкая дощечка среди бушующих волн девятого вала – призыв «верить разумно», убедительная и такая не услышанная просьба: снимая при входе в храм  шапку, не снимать с плеч самой головы.

Доказательств – хоть отбавляй в личном опыте воцерковления и церковной жизни. Но послушаем голоса, несравненно более в Церкви, надеюсь, авторитетные. Владыка Иларион (Алфеев) пишет: «В наших духовных семинариях философия или вовсе не изучается, или читается самое поверхностное «Введение в философию», от которого в памяти студентов остаются лишь имена отдельных философов. Даже в академиях философия не изучается систематически». [20]. Конечно, эти слова отражают состояние дел семи – восьмилетней давности; в российских духовных учебных заведениях появились новые программы, но и они предусматривают изучение всей истории философии – от Фалеса и до Делеза и Деррида – в течение всего двух лет( четырех семестров). Где уж там позволить себе роскошь изучать Платона и Аристотеля хотя бы семестр, античную философию – хотя бы год!

От этого страдает церковная наука, церковная ученость. Пусть не в одной философии дело – но и в ней тоже. Обнажается попутно одна важная проблема – впрочем проблема в Православии старая… Проблема ученого монашества. Свидетельствует архимандрит Киприан (Керн): «Положение его (т.е. ученого монаха) не только трудное, но и впрямь трагическое…. Простецкая масса индифферентна к науке, совершенно чуждо запросов и интересов этого ученого инока… Такого инока не понимают, заподозривают в непростоте, в неблагонадежности, его стесняют и даже преследуют. Появляется типичное деление: «Вы – ученые, ну а мы уж – толченые», и, конечно, толченость понимается как необходимый плюс ко спасению, а ученость как прямое препятствие. Отсюда парадоксальный вывод: обскурантизм есть необходимое условие для монашеского делания…. Но разве смирение и молитва исключают науку? Разве благочестие мешает книге и просвещению?... Наука – такой же подвиг; просвещение – такое же служение… Надо уметь ценить святость научного подвига… не противопоставлять творчеству спасение» [20]

Впрочем, как известно, Лютер упразднил монашество – как ученое, так и неученое. Нет сословия – нет проблемы. Поэтому оставим монашество в покое и проследим далее за мыслями смиренного монаха – августинца, мыслями, касающимися церковной учености: «Следует также сократить число богословских книг и изучать лишь лучшее, ибо множество книг не делают человека образованным и многочасовое чтение – тоже. Добрый нрав и частое обращение к книгам, как бы кратковременно оно ни было, - вот что делает человека осведомленным в Писании, да к тому же еще и благочестивым. Конечно, следует читать и сочинения всех святых Отцов Церкви, но только некоторое время, а затем переходить к изучению Писания. Мы же читаем только сочинения Отцов Церкви, ограничиваемся только ими и никогда глубоко не изучаем Писание. И этим мы уподобляемся тем, которые смотрят на придорожные вехи, но по дороге, тем не менее, не идут. Досточтимые Отцы Церкви своими сочинениями хотели нас подвести к пониманию Писания, но, читая их, мы на самом деле удаляемся от него. Ведь только Писание – наш виноградник, где все мы должны проявлять усердие и трудиться» [19]

Эти слова – из того же программного сочинения встающей над Европой Реформации, и они эмбрионально намечают великую resignation reforme’, потрясшую христианский мир – отказ от Предания Церкви во имя принципа sola Scriptura, утверждающего в сфере вероучения один только авторитет – авторитет Библии, и то в составе только ее канонических книг.

Оба цитированные отрывка из Лютера (подчеркиваем это) из одного и того же сочинения. Между ними – связь органичная, гораздо более органичная, чем кажется на первый взгляд. Отметим это и пойдем далее. Пройдет каких-то шесть лет, и оперившаяся, ставшая на ноги Реформация устами своего главного пророка в сочинении – ответе на диатрибу Эразма Роттердамского, носящем знаковое для протестантизма название «О рабстве воли», скажет: «Человеческие установления не должны сохраняться наряду со словом Божиим. Ведь они связывают совесть, а слово Божье ее освобождает; они враждебны друг другу, как огонь и вода; они сохранились бы, если были бы свободны, т.е. не связаны, однако этого не хочет и не может хотеть папа, ежели он не хочет погибели и конца своего царства, которое только и держится тем, что совесть опутана оковами; Евангелие же утверждает, что совесть свободна. Поэтому нечего обращать внимания на авторитет отцов и многие ошибочные установления – таковым является все, за исключением Слова Божьего; это следует разрушить и отбросить – ведь Христос стоит выше авторитета отцов…» [21]. Но оставим виттенбергского богослова.Ведь не о докторе Мартинусе все-таки речь…

Реформация радикально разделилась с Преданием Церкви, точнее с той его частью, которая является внешней по отношению к Священному Писанию. В начале нужно было ниспровергнуть авторитет Рима в области канонического права, затем в области догматики. Дальше – больше: дело дошло до авторитета отцов. Они – де люди, а человеку свойственно ошибаться. Эволюция протестантской критики Предания Церкви имела различные экстремальные точки, соответствующие разным эпохам. Один из ярчайших экстремумов – научная критика Предания христианской Церкви, предпринятая в ХIХ столетии Адольфом Гарнаком на почве достижений философии позитивизма. Кстати, связь Гарнака с позитивизмом обнаруживается уже  хотя бы в том, что свой цикл лекций «Сущность христианства» он начинает со ссылки на «великого философа позитивизма» Джона Стюарта Милля. Эта связь не случайна, и детерминируется она в недрах седой старины протестантского предания. Ибо и Реформация неизбежно, хотя и невольно, породила свое предание, упразднив, как ей казалось Предание святоотеческое… Гарнак резко и бескомпромиссно критикует Церковь (и, прежде всего, ее учение), каковой она предстает нашему взору в своем историческом бытии начиная с IV века, и противопоставляет ей Церковь апостольских времен. «Но если кто-либо извне рассмотрит эту церковь, - пишет Гарнак, - с ее культом, ее торжественным ритуалом, ее мощами, иконами, священниками, монахами и мистической мудростью и сравнит ее, с одной стороны, с церковью первого века, а с другой – с греческими культами времен неоплатонизма, - тот рассудит, что она ближе не к той, а к последним. Она представляется не христианской основой с греческим утком, но наоборот, греческой основой с христианским утком. Христиане первого века с нею боролись бы точно так же, как они боролись с культом «Великой матери» и «Зевса – спасителя». Бесчисленные элементы этой церкви, почитаемые такими же святыми, как и само Евангелие, не имеют и зародыша в древнем христианстве… «Разрастание христианской веры во всеобъемлющую теософию и отождествление веры со знанием о вере можно считать доказательством того, что христианская религия, вступив на греческую почву, поддавалась чарам местной религиозной философии и от них отделиться уже не могла» [22]. Это противопоставление связано с присутствием (или отсутствием) греческого философского элемента в учении церковном. Эллинизм объявляется Гарнаком главной движущей силой процесса деевангелизации исторического христианства. С введением в зарождающуюся церковную догматику краеугольного понятия античной философии – Логоса и Его отождествлением со второй Ипостасью Святой Троицы «весь строй церковной христологии держится вне конкретной личности Христа». Для осуществления спасения и обожения падшего человека «Логос должен быть самим Богом и должен был сделаться человеком… Отсюда понятны нескончаемые споры о природе Логоса – Христа; наполнившие собою несколько веков. Отсюда понятно, почему Афанасий так горячо защищал формулу о единосущии Отца и Логоса – Христа, как будто от нее зависело существование христианской религии. Отсюда становится ясным, почему другие греческие отцы Церкви на всякое сомнение в полном единстве божественной и человеческой природы в Спасителе, на всякое представление о чисто нравственной связи их смотрели как на разложение христианства. Они настаивали на своих формулах, которые для них представляли не схоластические понятия, а объяснение и подтверждение факта, без которого христианская религия оказалась бы такой же недостаточной, как и все остальные» [22]. Гарнак объявляет идею Спасения как обожения человечества, центральный пункт православной сотериологии и всей христологии, искусственным образованием, результатом эллинизации евангельского христианства. «Сильное влияние эллинского мышления сказывается тут… в том, что избавление от смерти представлялось совершенно реально, формакологическим процессом – преобразованием смертной природы через вторжение божественной…» Но это учение, по Гарнаку,. «стоит ниже христианских идей, так как нравственные моменты в нем не содержатся, а в лучшем случае только могут быть пристегнуты к нему». Все это учение «неприемлемо, потому что оно мало связано с Христом Евангелий» [22] В другой своей работе Гарнак подводит некий итог своей критики «человеческого фактора» в святоотеческом богословии: «Заявление церквей, что догматы содержат лишь изложение самого христианского откровения, выведенного из Св.Писания, не подтверждается историческим исследованием. Исследование, напротив, показывает, что догматическое христианство и концепцией своей, и построением является делом эллинского духа на почве Евангелия» [23]. И в другом месте: «Наука о вере по необходимости заходила дальше, чем сама вера» [23]. Последнее изречение Гарнак относит, правда, к богословской системе Оригена, но, по духу его критики, это он мог сказать бы и обо всем святоотеческом Предании.

Итак, подведем предварительные итоги. Протестантская критика святоотеческого Предания (вначале, при Лютере, преимущественно Предания Западной Церкви, а затем и восточно-христианского наследия) сводится, среди прочего, к следующим моментам:

1.                 Всё содержание Предания, кроме Библии, то есть литургическая традиция, постановления и символы поместных и Вселенских соборов, почитание святых, икон и мощей, догматическая и экзегетическая святоотеческая литература и многое другое объявляются продуктом исключительно человеческого ума. Это «человеческое, слишком человеческое», а уже поэтому потенциально неистинное, колеблющееся между истиной и ложью. Только Писание воистину богодухновенно, только его книги написаны богоносными людьми под водительством Святого Духа.

2.                 В христианстве главное – Христос Спаситель, кровью Которого и крестной смертью уже спасены и искуплены все, кто верит в Него. Идея обожения как спасения человечества в Церкви объявляется измышлением суетного человеческого эллинизированного разума. При этом парадоксальным образом в продолжении веков совершалась тихая эволюция от лютеровского оправдания одной верой к сведению христианского учения к вопросам нравственным, к подмене вероучения нравоучением в либеральной теологии А.Гарнака, К.Барта и их последователей.

3.                 Отсюда – снижение интереса – вплоть до полного  отказа – от проблем онтологических, от сущности и сути предмета веры, от любой метафизики, как освященной церковной традицией, так и внешней по отношению к христианству. Возникший (и не случайно!) в XIX веке позитивизм объявил смерть метафизике – но тут же впопыхах изобрел новую позитивистскую религию – даже с культом своих святых! – Огюста Конта. От современного Реформации поиска пользы и здравого смысла в вере путь пролегал через отрицание чудес и «всякой там» мистики к отказу от всяких отвлеченных начал и реалий мира невидимого. При этом, что интересно, протестантизм взял и «выплюнул» философию преображенного эллинизма – святоотеческое умозрение предметов и истин Божественного Откровения, в то время как Конт и Милль начисто отвергли метафизику эллинизма непреображенного, учения Платона, Аристотеля и Плотина. Напрашивается аналогия: подобно тому, как дьявол рассматривался некогда как некая «обезьяна Бога», так и позитивизм явился на историко-философскую арену как обезьяна протестантского богословия.

4.                 Но из этого вытекает и ярко выраженный адогматизм и даже антидогматизм позднего протестантизма. Поскольку догматическое богословие есть наука, в систематическом порядке раскрывающая содержание основных христианских вероучительных истин, принимаемых всей полнотой Вселенской Церкви, а эти вероучительные истины имеют онтологический характер [24], обладают своей «чтойностью», то есть сутью, то адогматизм есть отрицание какой-либо онтологии, бытийности, означает уход от осмысления существенных истин Откровения в область их нравственных приложений. А ведь именно догматы являются основанием морали, а не наоборот. По словам свт. Григория Нисского, «догмат важнее и выше, чем заповедь» [25]. Ответ на этот выпад либеральной протестантской теологии был дан православными богословами и мыслителями. Ограничимся только одной реакцией на новации реформированного христианского сознания, прозвучавшей более ста лет назад в блестящей докторской диссертации православного философа кн. Сергея Николаевича Трубецкого (1862-1905): «В наши дни… постоянно приходится встречаться с мнением, что раннее христианское богословие с его учением о Логосе есть продукт эллинизации христианства, его замутнения языческой стихией, продукт своего рода православного греческого гностицизма. Это мнение высказывается в связи с отрицательным отношением к греческой философии, в связи с отрицательным отношением к умозрению вообще. И оно высказывается в связи с новейшим антидогматическим взглядом на христианство, согласно которому оно есть нравственное учение по преимуществу, а евангелие Христа есть лишь евангелие совершенной морали, обнимающей отношения человека к Богу и ближним.

Верно ли такое понимание христианства?.. Справедливо ли отрицательное отношение к греческой философии, к умозрению вообще?.. Там, где спрашивается о цели нашей деятельности и о разумном смысле нашего существования, там разум имеет голос. Всякая разумная, сознательная человеческая деятельность заключает в себе подразумеваемое утверждение скрытой цели человеческого бытия, молчаливое признание того, что это бытие имеет положительный смысл и цель для меня или для других… Без такой цели бессмысленна жизнь всех и каждого, бессмысленна история, бессмыслен самый наш разум, как случай всеобщей бессмыслицы и как дно из средств для поддержания нашего бессмысленного существования. Без такой цели нет прогресса в калейдоскопе явлений, в эволющии мира и человека, нет добра и зла, нет никаких норм вообще…» [26]. Эта цель у С.Н.Трубецкого – Бог, и вероучительные истины о нем, догматы есть одновременно истинами онтологическими, бытийными. Любая нравственная доктрина, в том числе и моральное учение христианства, есть по необходимости лишь приложение – пусть даже субстанциональное, сущностное –  к догматике.

Какое же это все имеет отношение к озаглавленному в этих заметках «протестантизму» в Православии? Оговоримся: слава Богу, в бытовом, реально-повседневном, приходско-епархиальном Православии, укладе церковной жизни в окружении зачастую непонимающего, порой враждебного и постоянно взыскующего духовности (в его понимании, конечно) современного мира. Рассмотрим ответ на это в параллель к приведенным пунктам наступления протестантского богословия на святоотеческое Предание.

1.                 Православные не отвергают святых отцов и учителей Церкви, не критикуют их. Они их попросту игнорируют: не читают, не цитируют, не размышляют под ними, не пользуются ими как инструментарием к пониманию Св.Писания – не в последнюю очередь потом, что само-то Писание не входит в круг чтения  современного православного христианина, даже вполне «воцерковленного». В худшем случае, у «воцерковленного» православного на слуху имена некоторых св. отцов – которые звучат на богослужениях. В лучшем – остается православный календарь. Это ли не протестантизм, но протестантизм, доведенный до абсурда!

2.                  Христа почитают, Ему возносят молитвы, евангельского Христа знают. Но этот известный простому православному евангельский Христос очень все же близок к индивидуальному Спасителю, в которого учила верить Реформация. Подлинный Христос Откровения, подлинный евангельской Спаситель – это еще и Христос – воплощенный Логос Вселенских соборов и святоотеческих умозрений и интуиций, это еще и Христос Халкидонского ороса, выкристаллизованное понимание Которого в муках рождало соборное сознание Церкви на прокрустовом ложе, сбитом из учений Савеллия и Павла Самосатского, Ария и Аполлинария, Нестория и Евтихия, Кира и Сергия… Знает ли этого Христа – в пределах правильной веры, правильного исповедания – современный православный? Или достаточно признать и говорить направо и налево, что Бог есть любовь, что Бога нужно иметь в сердце, а не в голове? Какая же тут соборность и цельность, где целомудрие как выражение гармонии веры и знания?

3.                 Не потому ли в церковных библиотеках и книжных магазинах востребована любая церковная и околоцерковная литература – и житийная, и нравоучительная, и духовно-аскетическая, и популярная по богослужению, и об исцелении, и о православном отношении к браку и разводу, школе и вузу, пьянству и трезвости, курению и выпивке и т.п. – но только не свт. Василий Великий или преп. Иоанн Дамаскин. Иногда лишь свт. Иоанн Златоуст или авва Дорофей, св. Никодим Святогорец или старец Паисий Афонский – но это скорее исключение, чем правило. Расхожим мифом, или анекдотом кажется случай (имевший, впрочем, место в действительности), когда бабушка зашла в библиотеку при кафедральном соборе и взяла читать преподобного Максима Исповедника. Почему не читают святых отцов? Ведь в школе всех учили читать, решать задачи, ставить опыты по физике и химии, разбираться в Дарвине и в образе Иудушки Головлева, заставляли учить наизусть «Стихи о советском паспорте». Почему даже клирики, читая канон на утрене, просто его озвучивают, нисколько не вникая и равнодушно игнорируя те богословские истины о Святой Троице, о Богородице и о Лице Спасителя, которые там приводятся сплошь и рядом? Почему, наконец, не Божественная Литургия как бескровная жертва, приносимая Господом «за всех и за вся» становится целью прихода в храм большинства верующих, а в лучшем случае – водосвятный молебен о здравии?

4.                 Современное бытовое и епархиально-народное православие адогматично. Об этом говорит все: и то, что книги по догматике и катихизисы впору продавать в нагрузку (вспомним эти позабытые советские реалии) к книгам о православной постной кухне и к книгам-страшилкам о дьявольском искушении курения в тех же книжных магазинах; и то, что темы вероучительные не очень-то популярны в воскресной школе; и то, что со скрипом и скрежетом вводимые в средние школы факультативные курсы по религиозному воспитанию носят громкие титулы православных этик и православных культур, но только не напрочь дискредитировавшего себя в советскую эпоху Закона Божия (как же, мальчик Володя Ульянов не имел по нему «пятерки»!); и то, что редко кто из выпускников епархиальных училиц и даже семинарий возьмет себе тему дипломной работы по догматике; и то, что крещение младенцев по вере восприемника остается по прежнему только благим пожеланием. Думаю, примеров довольно, при желании можно найти еще раз пять по столько… Об интересе к философии и говорить не приходится…

Современный баптист или адвентист седьмого дня гораздо лучше знает и свое вероучение, и кто такой доктор Лютер. Современный православный, с позволения сказать, может перепутать Иоанна Златоуста с Иоанном Богословом (я не говорю о том, что можно отыскать таких, которые полагают, что папа римский – это и есть самый главный протестант).

Выдающиеся и просто известные православные богословы не отрицают пресловутой эллинизации христианства в эпоху Вселенских соборов, той эллинизации, которая проходила не в последнюю очередь под влиянием античной философской парадигмы. Но эта эллинизация, столь одиозная для протестантского теолога, есть на деле воцерковление греческого наследия, переплавка и перековка философской терминологии и даже некоторых философских концепций античности в горниле предания [27]. Апостольская вера, простые и великие слова рыбарей и сборщиков податей, достаточные сами по себе, получали блестящие философские одежды – но не потому вовсе, что это нужно было для самой веры, а для того, чтобы эту веру принял философствующий и риторствующий суетный внешний мир; потому, что появились наглые и самонадеянные попытки выразить непостижимую тайну триединого Бога и Богочеловека Иисуса Христа через Платона и Аристотеля, путем холодной рассудочной диалектики доказать недоказуемое, объяснить необъяснимое, профанировать таинственное, свести бесконечное в узкие рамки банальностей, заменить любящее, любимое и личностное холодно-трансцендентным Абсолютом, объяснить все на пальцах… Потому что были поставлены вопросы о действительности самого Спасения во Христе Иисусе, вопросы о том, может ли спасти тварь сотворенное Богом: о том, а что, собственно спасается в человеке – бездушное тело, или тело с душой, но без разума, или полный человек, но без воли и действования, или же весь целокупный человек; о том, чему поклоняются христиане – доскам с красками или, все же, честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней. Наконец, появились и вопросы, касающиеся возможности познания Бога в мистическом опыте; а именно – что такое Фаворский свет – что-то вроде атмосферного феномена сотворенной природы или все же «свет невечерний», энергии божественного естества, созерцая которые, подвижник может стать участником божественной жизни?

Философия, которая в непреображенном, исконном своем существовании могла лишь презрительно отвернуться от этих вопросов: «что хочет сказать этот суеслов?» или «об этом послушаем тебя в другое время» (Деян.17, 18 а также 32), эта философия была «приручена» святыми отцами и учителями Церкви. Это «приручение» и явилось ее преображением: разум отныне не искал божественный истины, этот поиск стал излишним, его упразднило Откровение и истинное богопознание в историческом Богочеловечестве. Разум был поставлен на службу сохранения богооткровенной истины от лжеименного знания. И это явилось не унижением его, но подлинным, окончательным, совершенным возвышением. Отныне человеческий разум – настоящий дар Божий – стал верующим, а вера – разумной.

И все же протестантизм в своем отказе от  Предания Церкви неразумен. Неразумен – потому что нелогичен. Ибо опираясь на бесспорную богодухновенность Св. Писания, он максималистски выпячивает именно факт божественного происхождения библейских книг, принижая человеческий фактор. Божественная природа Писания как бы вуалирует, скрывает, поглощает природу человеческую. Конечно, никто из протестантов не отрицает, что Пятикнижие написал Моисей, а Послание к Римлянам – апостол Павел. Но чрезмерное поклонение авторитету буквы, идолопоклонство перед вырванной из общего контекста фразой производит впечатление, что участие человека, даже святого, даже апостола или пророка, в написании той или иной книги минимально. Все пишет Бог. Получается какое-то литературное «монофизитство». Но стоит чуть отойти от Писания в сторону мужей апостольких или апологетов, мы сразу же наталкиваемся на бескомпромиссное протестантское: «Нет! Это все изобретение человека, а не Божие Слово, а ведь errare humanum est». Получается, что все внебиблейское Предание имеет человеческую природу, Святой Дух лишь слегка осенил его, но не обитает в нем непреложно. Божественный дух в творениях святых отцов не живет, ибо несмотря на свою святую жизнь, они ошибались, как ошибается все падшее человечество. То же обстоятельство, что ту или другую вероучительную истину рождает не гений-одиночка, а соборное сознание Церкви, в которой со времени Пятидесятницы почивает энергийно Святой Дух, просто игнорируется: что такое соборность для протестанта – индивидуалиста! Вот и получается какое-то литературное «несторианство»: человеческая устная и письменная традиция отдельно, Дух Божий – отдельно; связь между человеческим и божеским – в лучшем случае внешняя, механическая, нравственная. Нелогично как-то: «монофизитское» отношение к Библии сочетается с «несторианским» подходом ко всей церковной традиции. А между тем Православие признает всю Церковь и все ее Предание, включая и Библию, богочеловеческим организмом.

Убрать философский элемент из святоотеческого Предания Церкви – означает не просто интеллектуально обеднить его. Это было бы равнозначно лишить святоотеческое богословие той почвы, на которой оно возросло, поливаемое благодатным божьим  Откровением, это означало бы лишить здание церковной письменности его строительного материала. И тогда осталось бы только вернуться к старым, по таким неумирающим – даже в православной среде – лозунгам Реформации, о которых шла речь в начале…

 

122