yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share

Платоно-Аристотельский пролог к святоотеческому Богословию

Речь Сократа.

Наступает очередь Сократа произнести речь об Эроте. Поскольку всякое стремление есть стремление к чему-нибудь, чем не обладаешь, а Эрот есть стремление к красоте и благу, то Эрот сам по себе еще не есть красота или благо. (199с-201d)

            Далее Сократ излагает свою давнишнюю беседу с некой мантинеянкой Диотимой, жрицей и философом, прославившейся тем, что однажды во время жертвоприношения она смогла добиться у богов отсрочки чумы в Афинах на 10 лет (430 г.)[3]. По Диотиме, Эрот имеет срединную природу как сын небесного Пороса – Богатства и земной Пении – Бедности. Миф о Поросе и Пении Диотима рассказывает Сократу. Эрот – философ, а философ представляет собой среднее между мудрецом и невеждой. Цель Эрота – овладение благом, но не каким-либо отдельным благом, а всяким благом и вечное обладание им. (201d-206a).

 

            Диотима. Когда родилась Афродита, боги собрались на пир, и в числе их был Порос, сын Метиды. Только они отобедали – а еды у них было вдоволь, – как пришла просить подаяния Пения и стала у дверей. И вот Порос, охмелев от нектара – вина тогда еще не было, – вышел в сад Зевса и, отяжелевший, уснул. И тут Пения, задумав в своей бедности родить ребенка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота. Вот почему Эрот – спутник и слуга Афродиты: ведь он был зачат на празднике рождения этой богини… Поскольку же он сын Пороса и Пении, дело с ним обстоит так: прежде всего он всегда беден и вопреки распространенному мнению совсем не красив и не нежен, а груб, неопрятен, не обут и бездомен; он валяется на голой земле, под открытым небом, у дверей, на улицах и, как истинный сын своей матери, из нужды не выходит. Но с другой стороны, он по-отцовски тянется к прекрасному и совершенному, он храбр, смел и силен, он искусный ловец, непрестанно строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист. По природе своей он ни бессмертен, ни смертен: в один и тот же день он то живет и расцветает, если дела его хороши, то умирает, но, унаследовав природу отца, оживает опять. Все, что Эрот ни приобретает, идет прахом, отчего он никогда не бывает ни богат, ни беден… Он находится также посредине между мудростью и невежеством, и вот почему. Из богов никто не занимается философией и не желает стать мудрым, поскольку боги и так уже мудры; да и вообще тот, кто мудр, к мудрости не стремится. Но не занимаются философией и не желают стать мудрыми опять-таки и невежды. Ведь тем-то и скверно невежество, что человек и не прекрасный, и не совершенный, и не умный вполне доволен собой… Ведь мудрость – это одно из самых прекрасных на свете благ, а Эрот – это любовь к прекрасному, поэтому Эрот не может не быть философом, то есть любителем мудрости, а философ занимает промежуточное положение между мудрецом и невеждой…

Что же это такое, любовь к прекрасному? Чего же хочет тот, кто любит прекрасное?

Сократ. Чтобы оно стало его уделом.

Д. Ну, а если заменить слово "прекрасное" словом "благо" и спросить тебя: "Скажи, Сократ, чего хочет тот, кто любит благо?"

С. Чтобы оно стало его уделом.

Д. А что приобретает тот, чьим уделом окажется благо?

С. Он будет счастлив.

Д. Правильно, счастливые счастливы потому, что обладают благом… А это желание и эта любовь присущи, по-твоему, всем людям, и всегда ли они желают себе блага… Мы… берем одну какую-то разновидность любви и, закрепляя за ней название общего понятия, именуем любовью только ее, а другие разновидности называем иначе.

С. Например?

Д. Изволь, – отвечала она. – Ты знаешь, творчество – [понятие] широкое. Все, что вызывает переход из небытия в бытие, – творчество, и, следовательно, создание любых произведений искусства и ремесла можно назвать творчеством, а всех создателей их – творцами… Однако…ты знаешь, что они не называются творцами, а именуются иначе, ибо из всех видов творчества… творчеством зовется только [область музыки и стихотворных размеров] , а творцами-поэтами – только те, кто ей причастен… Так же обстоит дело и с любовью. По сути, всякое желание блага и счастья – это для всякого великая и коварная любовь. Однако о тех, кто предан таким ее видам, как корыстолюбие, любовь к телесным упражнениям, любовь к мудрости, не говорят, что они любят… только к тем, кто занят и увлечен одним лишь определенным видом любви, относят общие названия "любовь", "любить" и "влюбленные"… Некоторые утверждают, – продолжала она, – что любить – значит искать свою половину. А я утверждаю, что ни половина, ни целое не вызовет любви, если не представляет собой, друг мой, какого-то блага. Люди любят благо… Люди любят и обладать… И не просто обладать им, но обладать вечно. любовь не что иное, как любовь к вечному обладанию благом.(203b-206a).

 

            А так как вечностью овладеть сразу нельзя, то люди овладевают ею постепенно, т.е. зачиная и порождая вместо себя другое. Поэтому Эрот есть любовь к вечному порождению в красоте ради бессмертия, порождению как телесному, так и духовному, включая любовь к поэзии и общественно- государственному законодательству.

(206b-209c)

 

            Диотима. Ну, а если любовь – это всегда любовь к благу, – сказала она, – то скажи мне, каким образом должны поступать те, кто к нему стремится, чтобы их пыл и рвение можно было назвать любовью? Что они должны делать?... Они должны родить в прекрасном как телесно, так и духовно… все люди беременны как телесно, так и духовно, и, когда они достигают известного возраста, природа наша требует разрешения от бремени. Разрешиться же она может только в прекрасном, но не в безобразном. Соитие мужчины и женщины есть такое разрешение. И это дело божественное, ибо зачатие и рождение суть проявления бессмертного начала в существе смертном. Ни то ни другое не может произойти в неподходящем, а неподходящее для всего божественного – это безобразие, тогда как прекрасное – это подходящее. Таким образом, Мойра и Илифия всякого рождения – это Красота. Поэтому, приблизившись к прекрасному, беременное существо проникается радостью и весельем, родит и производит на свет, а приблизившись к безобразному, мрачнеет, огорчается, съеживается, отворачивается, замыкается и, вместо того чтобы родить, тяготится задержанным в утробе плодом. Вот почему беременные и те, кто уже на сносях, так жаждут прекрасного – оно избавляет их от великих родильных мук. Но любовь, – заключила она, – вовсе не есть стремление к прекрасному, как то тебе, Сократ, кажется.

Сократ А что же она такое?

Д. Стремление родить и произвести на свет в прекрасном… А почему именно родить? Да потому, что рождение – это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу. Но если любовь, как мы согласились, есть стремление к вечному обладанию благом, то наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А значит, любовь – это стремление и к бессмертию.

            Ведь у животных, так же как и у людей, смертная природа стремится стать по возможности бессмертной и вечной. А достичь этого она может только одним путем – порождением, оставляя всякий раз новое вместо старого… в отличие от божественного оно не остается всегда одним и тем же, но, устаревая и уходя, оставляет новое свое подобие. Вот каким способом, Сократ, – заключила она, – приобщается к бессмертию смертное – и тело, и все остальное. Другого способа нет. Не удивляйся же, что каждое живое существо по природе своей заботится о своем потомстве. Бессмертия ради сопутствует всему на свете рачительная эта любовь.

            Те, у кого разрешиться от бремени стремится тело, – продолжала она, – обращаются больше к женщинам и служат Эроту именно так, надеясь деторождением приобрести бессмертие и счастье и оставить о себе память на вечные времена. Беременные же духовно – ведь есть и такие, – пояснила она, – которые беременны духовно, и притом в большей даже мере, чем телесно, – беременны тем, что как раз душе и подобает вынашивать. А что ей подобает вынашивать? Разумение и прочие добродетели. Родителями их бывают все творцы и те из мастеров, которых можно назвать изобретательными. Самое же важное и прекрасное – это разуметь, как управлять государством и домом, и называется это умение рассудительностью и справедливостью… Да и каждый, пожалуй, предпочтет иметь таких детей, а не обычных, если подумает о Гомере, Гесиоде и других прекрасных поэтах, чье потомство достойно зависти, ибо оно приносит им бессмертную славу и сохраняет память о них… Или возьми, если угодно, – продолжала она, – детей, оставленных Ликургом в Лакедемоне, – детей, спасших Лакедемон и, можно сказать, всю Грецию… Не одно святилище воздвигнуто за таких детей этим людям, а за обычных детей никому еще не воздвигали святилищ. (206b-209е).

 

            Далее Сократ излагает учение Диотимы об эротической иерархии: от одного прекрасного тела стремятся ко всем прекрасным телам, от них – к прекрасным душам, от душ – к отдельным наукам, и от них – к пределу всех наук, к идее прекрасного, которая, не подверженная уже никаким изменениям, существует вечно и неизменно (210а-212а).

 

            Диотима. Кто хочет избрать верный путь ко всему этому, должен начать с устремления к прекрасным телам в молодости. Если ему укажут верную дорогу, он полюбит сначала одно какое-то тело и родит в нем прекрасные мысли, а потом поймет, что красота одного тела родственна красоте любого другого и что если стремиться к идее прекрасного, то нелепо думать, будто красота у всех тел не одна и та же. Поняв это, он станет любить все прекрасные тела, а к тому одному охладеет, ибо сочтет такую чрезмерную любовь ничтожной и мелкой. После этого он начнет ценить красоту души выше, чем красоту тела, и, если ему попадется человек хорошей души, оно не такой уж цветущий, он будет вполне доволен, полюбит его и станет заботиться о нем, стараясь родить такие суждения, которые делают юношей лучше, благодаря чему невольно постигнет красоту нравов и обычаев и, увидев, что все это прекрасное родственно между собою, будет считать красоту тела чем-то ничтожным. От нравов он должен перейти к наукам, чтобы увидеть красоту наук и, стремясь к красоте уже во всем ее многообразии, не быть больше ничтожным и жалким рабом чьей-либо привлекательности…а повернуть к открытому морю красоты и, созерцая его в неуклонном стремлении к мудрости, обильно рождать великолепные речи и мысли, пока наконец, набравшись тут сил и усовершенствовавшись, он не узрит того единственного знания, которое касается прекрасного, и вот какого прекрасного....

            Кто, наставляемый на пути любви, будет в правильном порядке созерцать прекрасное, тот,достигнув конца этого пути, вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природево-первых, вечное, то есть не знающее ни рождения, ни гибели, ни роста, ни оскудения, а во-вторых, не в чем-то прекрасное, а в чем-то безобразное, не когда-то, где-то, для кого-то и сравнительно с чем-то прекрасное, а в другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим безобразное. Прекрасное это предстанет ему не в виде какого-то лица, рук или иной части тела, не в виде какой-то речи или знания, не в чем-то другом, будь то животное, Земля, небо или еще что-нибудь, а само по себе, всегда в самом себе единообразное; все же другие разновидности прекрасного причастны к нему таким образом, что они возникают и гибнут, а его не становится ни больше, ни меньше, и никаких воздействий оно не испытывает…

            Вот каким путем нужно идти в любви – самому или под чьим-либо руководством: начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно бы по ступенькам, подниматься ради самогó прекрасного вверх – от одного прекрасного тела к двум, от двух – ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным нравам, а от прекрасных нравов к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о самом прекрасном, и не познаешь наконец, что же это – прекрасное. И в созерцании прекрасного самого по себе, дорогой Сократ, – продолжала мантинеянка, – только и может жить человек, его увидевший…Так что же было бы, если бы кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором, если бы это божественное прекрасное можно было увидеть во всем его единообразии? Неужели ты думаешь, что человек, устремивший к нему взор, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой жизнью? Неужели ты не понимаешь, что, лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он.(210а-212а)

 

На этом рассказ Диотимы заканчивается. Сократ делает вывод о необходимости почитать Эрота (212b).

 

         Ср.переосмысление отрывка (210а-212а) у святых отцов и учителей Церкви. Свт. Григорий Богослов : «Как некое море сущности, неопределимое и бесконечное, простирающееся за пределы всякого представления о времени и естестве, одним умом (и то весьма неясно и недостаточно не в рассуждении того, что есть в Нём Самом, но в рассуждении того, что окрест Его),через набрасывание некоторых очертаний, оттеняется Он в один какой-то облик действительности, убегающий прежде, нежели будет уловлен…» («Слово 38»)

         Свт. Василий Великий: «Словно в какое-то необъятное море погружая взор в бесконечность Божией жизни, не можем найти  никакого начала, от которого она произошла»

(«Против Евномия»,кн.1)

         Свт. Григорий Нисский (о восхождении к первообразной красоте): «Сильный любитель красоты желает насытиться видением отличительных черт  Первообраза… чувствовать это свойственно душе, которая наполнена каким-то пламенеющим любовью стремлением к Прекрасному по природе и которую от видимой ею красоты надежда всегда влечёт к Красоте высшей» («О жизни Моисея»)

         Ещё у свт. Григория Нисского: «Единое Прекрасное по природе есть причина всякой красоты и блага. Оно прекрасно от Себя и через Себя и имеет красоту всегда равную себе, недоступную никакой перемене»  («О девстве»).

         Дионисий Ареопагит: «Прекрасным же называется никогда не начинающееся и никогда не перестающее; не возрастающее и не убывающее; и не такое, что оно то прекрасно, то безобразно; то такое, то не такое; и не относительно красивое, относительно же безобразное; ни в одном месте прекрасное, в другом же – нет; ни красивое для них, некрасивое же для других; но само по себе и в себе всегда пребывающее Единой красотой и источником всё украшающей красоты» («О Божественных именах» IV, §7)[10]

 

Речь Алкивиада.

После окончания речи Сократа появляется пьяный Алкивиад в окружении буйной компании. Он говорит о Сократе, сравнивая его с сатиром Марсием, но вместо флейты у него – речи, которыми  он завораживает слушателей, заставляя их жить по-новому и стыдиться своих неблаговидных поступков. Алкивиад далее говорит об иронии Сократа, о его необычайной физической выносливости и героическом поведении на войне. Подводится итог о несравнимой ни с чем индивидуальности Сократа (включающей его аскетизм)  и снова упоминается ирония (212d-222b).

 

Общие выводы к диалогу.

            Всякое стремление, будучи серединой между обладанием и необладанием, имеет свой предмет. Эрот есть стремление к красоте и поэтому Эрот еще не есть сама красота, но нечто среднее между красотой и безобразием, между блаженной полнотой и вечно ищущей бедностью.

            Всё живое, пока оно живо, стремится порождать, поскольку оно смертно, а ему хочется утвердить себя навсегда. Поскольку любовь всегда стремится порождать, то существует вечность, ради достижения которой только и существуют все порождения любви, физические и нефизические.

            Отсюда следует иерархия красоты – трансцендентальная диалектика Платона: чтобы мыслить тело, надо иметь понятие тела, чтобы мыслить понятие тела, надо иметь понятие души, чтобы мыслить душу, надо иметь идею души, чтобы мыслить идею души, необходимо мыслить идею самое по себе. [3]

 

 

35