yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share
Главная->Віра та релігія->Содержание->Материя – хора-второй принцип мироустроения.

Платоно-Аристотельский пролог к святоотеческому Богословию

Материя – хора-второй принцип мироустроения.

            1.Вся Вселенная. Таким образом, была построена путем победы Ума-Демиурга над необходимостью, благодаря чему творение вышло наилучшим. Необходимость есть беспорядочная, нерегулярная причина вместе с присущим ей способом действия. Следовательно, Ум – это свободная творящая причина, материя же является необходимостью (48а-с)

            2.Для творения Вселенной Демиургу было необходимо иметь: 1) первообраз, имеющий тождественное умопостигаемое бытие; 2) подражание этому первообразу, которое зримо и имеет рождение. Теперь же Платон вводит третий вид бытия, трудный и темный для понимания. Это – «восприемница и как бы кормилица всякого рождения» (49а) – вечная первичная материя.

            3.Есть различие между неизменной сущностью предмета (нечто, то, это) и его качествами (такой), которые изменяются и переходят в другие качества (50а). Следовательно, существует сущность, внутри которой чувственно изменяемые вещи получают рождение и в которую возвращаются, погибая. Эта природа, приемлющая все тела, является тождественной, так как никогда не выходит за пределы своих возможностей: всегда воспринимая все, она никогда не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в нее вещей. «… входящие и выходящие из нее вещи – это подражания вечносущему, отпечатки по его образцам…» (50с)

            4.Принимая в себя все формы, эта природа должна быть чуждой всех форм, чтобы не искажать отпечатки привнесенных форм, неся на себе реликты собственной формы. Поэтому она должна быть бескачественной, быть бесформенным, незримым и всевоспринимающим видом, немыслимым и «неуловимым». Это – первичная материя. Эмпедокловы элементы – вторичны по отношению к ней: «Огнем всякий раз является ее воспламеняющая часть, водой – ее увлажняющая часть; землей же и воздухом – те ее части, которые подражают стихиям» (51b)

            5.Есть идеи, вечные умопостигаемые сущности; б) есть вещи, приходящие и изменяющиеся, постигаемые чувствами и посредством мнения; в) «есть еще один род, а именно пространство (χωρα): оно вечно, не приемлет разрушения, дарует обитель всему рождающемуся, но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения, и поверить в него почти невозможно» (52b)

            Материя в «Тимее» - это ничто, которое может стать любой вещью, всем (Для сравнения, материя у досократиков тождественна природе, лишена пустоты,  устойчива, наделена качествами (у стоиков наделена активной силой, «творческим огнем – логосом)) У Платона материя абсолютно бескачественна, находится в вечном становлении и изменении.

            6.Материальная вещь потому и текуча, изменчива, что, кроме своей причастности вечно-неизменной идее, содержит еще и начало неустойчивое, колеблющееся, вечно подвижное вместилище идеи вещи – материю. Это начало иррациональное и необходимое, в отличие от идеи – начала разумного и свободного [4]

            Материя у Платона – это аналог Иного, как оно было выведено в отвлеченной диалектике «Парменида» [4]

            Но рассмотрим весь этот фрагмент у Платона.

 

            Т. … из сочетания ума и необходимости произошло смешанное рождение нашего космоса. Правда, ум одержал верх над необходимостью… путем победы разумного убеждения над необходимостью была вначале построена эта Вселенная; и, если мы намерены представить ее рождение… нам следует привнести также и вид беспорядочной причины вместе со способом действия, который по природе этой причине принадлежит… Нам необходимо рассмотреть, какова была сама природа огня, воды, воздуха и земли до рождения неба и каково было их тогдашнее состояние. Ибо доныне еще никто не объяснил их рождения… (48а-b)

            Прежде достаточно было говорить о двух вещах: во-первых, об основополагающем первообразе, который обладает мыслимым и тождественным бытием, а во-вторых, о подражании этому первообразу, которое имеет рождение и зримо. В то время мы не выделяли третьего вида, найдя, что достанет двух; однако теперь мне сдаётся, что сам ход наших рассуждений принуждает нас попытаться пролить свет на тот вид, который темен и труден для понимания… это – восприемница и как бы кормилица всякого рождения… если… ни одно вещество не предстает всякий раз одним и тем же, отважимся ли мы, не испытывая стыда перед самими собой, настойчиво утверждать, что какое-либо из них именно это, а не иное? Конечно, нет… когда мы видим, как нечто – хотя бы огонь – постоянно являет себя то одним, то другим, надо говорить не об "этом", но о "таком" огне и также воду именовать не "этой", но "такой", да и вообще не надо приписывать всем подобным вещам устойчивости, выражаемой словами "то" и "это", посредством которых мы обозначаем нечто определенное. Не дожидаясь, покуда мы успеем приложить к ним слова "то", "это", "нечто" или любое другое речение, описывающее их как пребывающие на одном и том же месте сущности, они от нас ускользают. Значит, таких слов мы и употреблять не будем, а станем описывать вещи словом "такой", одинаково приложимым ко всем им вместе и к каждой порознь, – говоря, например, об огне как о вечно "таком" и соответственно обо всех вещах, которые имеют рождение. Только сущность, внутри которой они получают рождение и в которую возвращаются, погибая, мы назовем "то" и "это"; но любые качества, будь то теплота, белизна или то, что им противоположно либо из них слагается, ни в коем случае не заслуживают такого наименования.

            Вот так обстоит дело и с той природой, которая приемлет все тела. Ее следует всегда именовать тождественной, ибо она никогда не выходит за пределы своих возможностей; всегда воспринимая все, она никогда и никоим образом не усваивает никакой формы (μορφην), которая была бы подобна формам входящих в нее вещей. Природа эта по сути своей такова, что принимает любые оттиски, находясь в движении и меняя формы под действием того, что в нее входит, и потому кажется, будто она в разное время бывает разной; а входящие в нее и выходящие из нее вещи – это подражания вечносущему, отпечатки по его образцам, снятые удивительным и неизъяснимым способом…

            Если отпечаток должен явить взору пестрейшее разнообразие, тогда то, что его приемлет, окажется лучше всего подготовленным к своему делу в случае, если оно будет чуждо всех форм, которые ему предстоит воспринять, ведь если бы оно было подобно чему-либо привходящему, то всякий раз, когда на него накладывалась бы противоположная или совершенно иная природа, оно давало бы искаженный отпечаток, через который проглядывали бы собственные черты этой природы… Подобно этому и начало, назначение которого состоит в том, чтобы во всем своем объеме хорошо воспринимать отпечатки всех вечно сущих вещей, само должно быть по природе своей чуждо каким бы то ни было формам. А потому мы не скажем, будто мать и восприемница  всего, что рождено видимым и вообще чувственным, – это земля, воздух, огонь, вода или какой-либо другой [вид], который родился из этих четырех [стихий] либо из которого сами они родились. Напротив, обозначив его как незримый, бесформенный (αμορφον) и всевосприемлющий вид (ειδος), чрезвычайно странным путем участвующий в мыслимом и до крайности неуловимый, мы не очень ошибемся… справедливее всего было бы, пожалуй, сказать о ней так: огнем всякий раз является ее воспламеняющаяся часть, водой – ее увлажняющаяся часть, землей же и воздухом – те ее части, которые подражают этим стихиям

            … приходится признать, во-первых, что есть тождественная идея, нерожденная и негибнущая, ничего не воспринимающая в себя откуда бы то ни было и сама ни во что не входящая, незримая и никак иначе не ощущаемая, но отданная на попечение мысли. Во-вторых, есть нечто подобное этой идее и носящее то же имя – ощутимое, рожденное, вечно движущееся, возникающее в некоем месте и вновь из него исчезающее, и оно воспринимается посредством мнения, соединенного с ощущением. В-третьих, есть еще один род, а именно пространство: оно вечно, не приемлет разрушения, дарует обитель всему роду, но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения, и поверить в него почти невозможно. Мы видим его как бы в грезах и утверждаем, будто всякому бытию непременно должно быть где-то, в каком-то месте и занимать какое-то пространство, а то, что не находится ни на земле, ни на небесах, будто бы и не существует. Эти и родственные им понятия мы в сонном забытьи переносим и на непричастную сну природу истинного бытия, а пробудившись, оказываемся не в силах сделать разграничение и молвить истину, а именно что, поскольку образ не в себе самом носит причину собственного рождения, но неизменно являет собою призрак чего-то иного, ему и должно родиться внутри чего-то иного, как бы прилепившись к сущности, или вообще не быть ничем. Между тем на подмогу истинному бытию выступает тот безупречно истинный довод, согласно которому, если некая вещь представляется то чем-то одним, то другим, причем ни то, ни другое взаимно друг друга не порождает, то вещь эта будет одновременно единой и раздельной.

            Итак, согласно моему приговору, краткий вывод таков: есть бытие, есть пространство и есть возникновение, и эти три [рода] возникли порознь еще до рождения неба. А о Кормилице рождения скажем вот что: поскольку она и растекается влагой, и пламенеет огнем, и принимает формы земли и воздуха, и претерпевает всю чреду подобных состояний, являя многообразный лик, и поскольку наполнявшие ее силы не были ни взаимно подобны, ни взаимно уравновешены и сама она ни в одной своей части не имела равновесия, она повсюду была неравномерно сотрясаема и колеблема этими силами и в свою очередь сама колебала их своим движением. То, что приводилось в движение, все время дробилось, и образовавшиеся части неслись в различных направлениях точно так, как это бывает при провеивании зерна и отсеивании мякины:плотное и тяжелое ложится в одном месте, рыхлое и легкое отлетает в сторону и находит для себя иное пристанище. Вот наподобие этого и четыре упомянутых рода [стихии] были тогда колеблемы Восприемницей, которая в движении своем являла собой как бы сито: то, что наименее сходно между собой, она разбрасывала дальше всего друг от друга, а то, что более всего сходно, просеивала ближе всего друг к другу; таким образом, четыре рода обособились в пространстве еще до того, как пришло время рождаться устрояемой из них Вселенной. Ранее в них не было ни разума, ни меры: хотя огонь и вода, земля и воздух являли кое-какие приметы присущей им своеобычности, однако они пребывали всецело в таком состоянии, в котором свойственно находиться всему, чего еще не коснулся бог. Поэтому последний, приступая к построению космоса, начал с того, что упорядочил эти четыре рода с помощью образов и чисел…они были приведены богом к наивысшей возможной для них красоте и к наивысшему совершенству из совсем иного состояния… (48е-53b)

 

            После учения о первичной материи Платон разворачивает свое учение о материи вторичной – об оформленных идеями четырех эмпедокловых элементах, об элементарных плоскостях и телах, а также об атрибутах вторичной материи – движении и покое (53с-61с)

 

            Святые отцы и учители Церкви подвергли это учении о материи, где последняя представляется Платоном вечной и соприкосносущной богу, которому отводится только «оформительная» роль Демиурга (ремесленника, мастера), резкой критике.

            Свт. Григорий Богослов: «То, что эллинские мудрецы представляли о материи и форме, что они собезначальны, - это ни на чем не основанный миф. Видел ли кто когда-нибудь материю без формы? Или кто нашел форму без материи, хотя и очень много трудился в сокровенных изгибах ума? А я не находил ни тела бесцветного, ни бестелесного цвета. Кто отделил друг от друга то, чего не отделила природа, но свела воедино? Но отделим форму от материи… Кто кроме Бога слил их между собою? Но если Бог – соединитель, то Его же признай и Творцом всего… Помыслил многохудожный родитель всяческих – Божий Ум, и произошла материя, облеченная в формы» («Песнопения таинственные. Слово 4. О мире»).

         Свт. Ириней Лионский: «Называя эти вещи образами того, что существует в горнем мире, они (гностики-валентиниане), очевидно, высказывают мнение Демокрита и Платона. Ибо Демокрит первый сказал, что многие и различные формы из всеобщего пространства низошли в этот мир. Платон же говорил о материи, образце и Боге. Следуя им валентиниане называли формы Демокрита и образец Платона «подобиями», изменив лишь название» («Опровержение и обличение лжеименного знания» Кн. II, гл. 14, §3).

         Свт. Афанасий Великий: «Другие же, и в числе их великий Платон, рассуждали, что Бог сотворил вселенную из готового и несотворенного вещества» («Слово о воплощении Бога-Слова»)

         Свт. Василий Великий: ««Сотвори Бог небо и землю» - то есть самую сущность, взятую вместе с формой, потому что Он не только изобретатель образов, но Зиждитель самой природы существ. Иначе пусть ответят нам: как встретились между собою вещество, являющее материю без образа, и Бог, имеющий знание образов без вещества, встретились так, что недостающее у одного подается другим – Зиждителю дается то, над чем показать искусство, а веществу то, что отлагает его безобразие и неимение формы?» Или еще: «Их (философов) ввела в заблуждение бедность человеческой природы. Поскольку у нас каждое искусство трудится над каждым веществом отдельно, например: кузнечное – над железом, плотническое над деревом; поскольку в этих искусствах иное есть материал, иное – форма, а иное –произведенное по форме, так как вещество берется совне, форма придается искусством, а произведением бывает нечто, составленное из того и другого, из формы и материи, - то они рассуждают таким же образом и о Божием созидании» («Беседы на Шестоднев», Беседа 2) [10].

 

Заключение

            Последняя треть диалога «Тимей» посвящена биологической тематике. Платон сначала описывает человеческий организм в здоровом состоянии (69с-81е), особо останавливаясь на рассуждениях о двух половинах смертной части души (растительной и животной), о прочих частях  тела, дает описание физиологии человеческого организма (пищеварение, дыхание, кровообращение, старение, смерть и т.п.) Отдельно Платон говорил о жизни растений. Далее идут рассуждения о болезнях человеческого организма (как тела, так и души) и о гармонии души и тела (81е-90а). И, наконец, Платон описывает процессы полового размножения, говорит о разделении полов и о различных ступенях животной жизни (90е-92b).

            Интересно, что эта часть диалога «Тимей» (69с-92b) оказала заметное влияние на творения святоотеческой антропологии. Наиболее ярким примером синтеза платоновой антропологии (с комментариями Посидония на «Тимей») и данных  библейского Откровения является трактат свт. Григория Нисского «Об устроении человека», рассматриваемый в патрологии как продолжение его же «Шестоднева».

            Резюмирует свой рассказ платоновский Тимей, завершая диалог, следующими словами: «… Восприняв в себя смертные и бессмертные живые существа и пополнившись ими, наш космос стал видимым живым существом, объемлющим все видимое, чувственным богом, образцом бога умопостигаемого, величайшим и наилучшим, прекраснейшим и совершеннейшим, единородным небом» (92с).

 

 

 

 

 

54