yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share
Главная->Соціологія->Содержание->3. Новые образы демократии.

Политическая социология

3. Новые образы демократии.

     Демократия - это термин, легитимирующий политические режимы в ХХ веке.

Хотя были работы, провозглашающие падение коммунизма и на этой основе триумф демократии, широко признано, что, так сказать, "реально существующая" демократия не работает так, как следовало бы. Это иллюстрируется, во-первых, падением числа избирателей, во-вторых, ростом обвинений в адрес политических партий, в-третьих, все большей зависимостью от mass-media, которые заставляют политические проблемы быстро возникать и так же быстро исчезать. Публика апатична, цинична, электорат нестабилен.

В результате идеальная модель демократии восхваляется, тогда как ее реальное функционирование подвергается глубокой критике. В то же самое время делаются попытки выработать новую модель демократии, которая соответствовала бы реалиям современного мира - мира глобализации и постмодерна.

Можно говорить о трех таких главных моделях: (I) модель deliberative democracy Ю. Хабермаса, (II) модель радикальной демократии (Laclau-Mouffe), (III) модель глобальной демократизации (D. Held). Все они представляют собой  реакцию на сложность современных обществ, то есть попытки выяснить, как демократия возможна ввиду разрушения традиционных социальных солидарностей и усложнения социальных систем (бюрократизация и воздействие экономических факторов).

Сложные общества

Главные характеристики современных сложных обществ:

1. Крайне дифференцированное разделение труда, осуществляемое в специализированных подсистемах. Возникает фрагментированное общество, где факты и явления, происходящие в одной социальной среде невозможно "транслировать" в другую. (Пример: религиозный опыт невозможно истолковать в политическом контексте или в контексте исследовательской лаборатории. Часто просто язык одной сферы непонятен в другой.) При этом, хотя взаимопонимания между сферами нет, функционально они взаимозависимы.

2. Резко уменьшается социальная солидарность, и именно по причине изменчивости и фрагментированности социо-культурных формаций современного общества. Т.е. разрушаются классовые структуры, идентичности, политические организации, которые все время лежали в основе демократического общества.

3. В сложных обществах - "слабое" государство. Это по двум причинам. Во-первых, из-за разрушения солидарностей, оно перестает рассматриваться как легитимное. Во-вторых, из-за глобализации оно не в состоянии защищать коллективные интересы и проводить реформы, направленные на всеобщее благо.

Усложнение обществ ведет к тому, что традиционная модель демократии оказывается устаревшей. Мы раньше говорили о Шумпетере, который считал, что классическая демократия невозможна, поскольку она предполагала полное участие граждан в принятии решений, а современная демократия состоит в соревновании партий за голоса избирателей и участие граждан в политике не напрямую, а через посредство избранных ими профессионалов. Но даже эта шумпетеровская демократия уже невозможна в сложных обществах, хотя бы потому, что отсутствует подлинная конкуренция, делающая возможным выбор со стороны избирателей.

Причины следующие:

(а) Нет настоящей конкуренции, потому что партии ведут в принципе одну и ту же политику. Это потому, что они вместе образуют политическую субсистему, замкнутую на себе и со своими законами и отделимую от других субсистем.

(б) Самые важные переговоры идут за сценой и просто не видимы избирателю.

(в) Усиление mass media ведет к исчезновению публичной сферы дискуссий и споров. Это потому, что самые важные проблемы и решения инициируются и продуцируются не гражданами, а теми, кто управляет media. В результате граждане и в политике оказываются всего лишь потребителями,  реального выбора. Это опасная ситуация, чреватая тоталитаризмом.

Хабермасовская модель рефлексивной демократии

Именно к этой ситуации сложных обществ и обращается Хабермас [Structur der Offentlichkeit. 1981 Structural Transformation of the Public sphere. 1989].

Общество у него делится на четыре главных сектора, которые представляют собой результат функциональной дифференциации в процессе модернизации.

I                экономика    

II              бюрократическое государство.

Здесь социальные акторы ориентируются, строя стратегии на основе своих представлений об общественном интересе. В качестве основных посредников в коммуникации и управлении здесь выступают деньги и власть. Результат - высокая степень эффективности.

III             публичная сфера гражданского общества

IV             частная (домашняя сфера)

Здесь цель - не достижение объективных, внеличностных результатов, а коммуникация как таковая, понимание людьми друг друга. Действие здесь - не инструментальное (получение объективных, внеличностных результатов) и не стратегическое (воздействие на других людей) действие, а коммуникативное действие. Коммуникация здесь - самоцель. Эти две последние сферы обнимаются у Хабермаса понятием жизненного мира (life world).

В ходе модернизации и дифференциации обществ, то есть в процессе становления современных сложных обществ происходит постоянное проникновение I и II сфер в III и IV сферы - то, что Хабермас называет "колонизацией жизненного мира". Колонизация осуществляется следующим образом:

- публичная сфера расширяется таким образом, что главными действующими лицами в ней становятся крупные организации, такие как политические партии с их олигархическими тенденциями, и из нее вытесняются индивиды,

- ясное различие между частным и общественным исчезает, в общественной (public) сфере действуют крупные организации (партии, группы интересов), проводящие частный интерес вместо универсального общественного интереса,

- общественное фрагментируется, и исчезает интерес общества как целого,

- mass media делает граждан пассивными реципиентами продуктов "культурной индустрии" и консенсус возникает без рационального размышления и принятия.

Все это и есть процесс разрушения рациональной коммуникации, свойственной жизненному миру, путем проникновения в нее экономики и государства.

Какой же выход из этой ситуации предлагает Хабермас? Он полагает, что в современном обществе нет перспектив возрождения публичной сферы в ее прежнем виде и на прежних основаниях. Идти следует другим путем: организации и институты, которые разрушили публичную сферу, должны быть демократизированы изнутри их самих. То есть, политические партии и организации, государственные институты, медиа должны быть организованы так, чтобы стать открытыми для рационального обсуждения, они должны сопротивляться концентрации денег и власти и трансформироваться в направлении демократической публичной сферы. Условно говоря, "колонизатор" должен превратиться в того, кого он "колонизировал".

Для достижения этих целей следует избрать два направления деятельности.

(1) Развивать и поощрять социальные движения, которые должны играть большую роль в формировании общей воли, причем в более неформальных терминах по сравнению с традиционными политическими каналами. (2) Совершенствовать конституционно-правовые институты, то есть вводить более демократические процедуры в деятельность политических партии, усиливать роль плебисцитарных элементов в конституциях, усиливать контроль над медиа для обеспечения воздействия критической аудитории.

Критика Хабермаса

Попробуем оценить концепцию Хабермаса в  контексте нашего курса.

Ясно, что хабермасовская теория - анти-постмодернистская. Хабермас ищет в общем и целом тотального консенсуса. Его смущает как раз партикуляризация интересов и невозможность добиться общественной солидарности. Лиотар же, о котором мы говорили, считает идею консенсуса "террористической" и видит в ней попытку институционализации "метанарратива". Это онтологизация конкретной языковой игры ("демократия").

Эта хабермасовская ориентация на консенсус идет не только против теории постмодерна, но и против практики социальных движений, таких как феминистские, мультикультуралистские, религиозно-фундаменталистские: они считают, что идея Хабермаса состоит не столько в подчеркивании различий, сколько в их преодолении во имя общего согласия. Это первое из направлений критики Хабермаса.

Другое состоит в том, что его теория ориентирована на исключение из демократического сообщества определенного рода идентичностей, которые не соответствуют идеалу "рационального критического индивида". Здесь надо ввести два важных понятия, играющих важную роль в современной общественно-политической дискуссии: понятия "инклюзии" и "эксклюзии" ("Inclusion" - "Exclusion"). Речь идет о включении в контекст или исключении из контекста современного демократического сообщества определенных социальных групп. Эксклюзия - это как раз исключение групп, которые не соответствуют нормам либерально-демократической политики. Хабермасовский консенсус как раз и предполагает такое исключение (эксклюзию), а потому маргинализирует многие группы. Поскольку  демократический консенсус у него создается путем рациональной аргументации, он становится как бы орудием доминирующих общественных групп и средством "эксклюзии" групп, не обладающих рациональным стилем. Это такие группы, как национальные меньшинства, сексменьшинства, разного рода фундаменталистские группы, феминистки и т.д.

Для того, чтобы создать подлинно "инклюзивную" демократию, нужно включать в демократический процесс и другие формы дискурса. А этого теория Хабермаса не предполагает, поскольку единственной формой достижения согласия у него оказывается рациональный дискурс.

Постмодернистская радикальная демократия.

Для сторонников постмодерна проблема демократии состоит в том, как избежать тоталитаризма, неизбежно ассоциируемого с абсолютизацией истины и ценности, с одной стороны, и фрагментации и дезинтеграции солидарности, обусловливаемой "языковыми играми", - с другой.

Модерн и до-модерн (традиционное общество) здесь проблематизируются. В до-модерне монарх воплощал в себе знание, легитимность, власть; в модерне то же самое воплощало в себе суверенное национальное государство. Ликвидация суверена открыла возможность демократии, где истина, ценность, власть могут быть оспорены и в этой области воцаряется конкуренция. На это же открыло возможность тоталитаризма, ибо для самых политических сил, олицетворяющих самые разные точки зрения, появилась возможность  захвата позиций "в центре" и утверждения обязательности какой-то истины и ценности. Поэтому ныне, в постмодерне, стает вопрос о защите плюрализма от тоталитаризма как вопрос о радикальной демократии. [Laclau and Mouffe. 1985. Hegemony and Socialist. Strategy. Toward a Radical Democratic Politics. London.]

Эти авторы понимают либеральную демократию по-пост-модернистски. Что это значит? Демократия - это то, что воплощено в современных западных политических институтах и в современной политической риторике, но это не нечто субстанциальное (как, например, неотъемлемые, естественные человеческие права, в которые верили мыслители Просвещения), а скорее "языковая игра". Поэтому само принятие либеральной демократии должно быть плюралистическим. Она может по-разному интерпретироваться из разных теоретических перспектив. Само ее значение нестабильно, недетерминировано.

Либеральная демократия - как, впрочем, и всякий аспект социальной реальности, - продукт дискурса, стиля мышления. Такие явления как свобода, равенство - это грамматика современных обществ. Это знаки в системе, а потому у них нет строгого и однозначного референта. Их значение определяется контекстом их употребления. Например, для неолибералов свобода есть невмешательство, особенно в праве частной собственности, а для социалистов - позитивная возможность реализации жизненных шансов.

В этом контексте радикальная демократия - не состояние, а процесс, и ее реализация обусловлена активностью новых социальных движений. Они выступают против неравенства каждый раз в новых и новых областях и добиваются равенства. В то же время они радикально плюралистичны, поскольку создают множество идентичностей и вовлекают в процесс множество новых "площадок" - тем для обсуждения, распространяя тем самым "свободу" на все новые и новые группы граждан.

Но остается проблема консолидации достигнутых "свобод" и "равенства". Для этого социальные движения должны объединиться в так называемом гегемонистском проекте.

Властные группы в обществе уже осуществляют гегемонию над подчиненными группами и необходимо преодолеть их влияние на интерпретацию социального мира. Ныне эти гегемонистские группы являются капиталистическими. Поэтому радикальная демократия должна стать антикапиталистической, т.е. опираться на представления о смешанной экономике и государстве всеобщего благосостояния, а не на власть рынка и рынков с присущими последней социальным последствиями, такими как социальная дифференциация, неравенство и т.д. Это новая гегемония - гегемония антикапиталистических сил.

Критика подхода радикальной демократии

В этом проекте есть несколько важных внутренних противоречий. Во-первых, подчеркивание перераспределения богатств. Это странно, ибо трудно совместить плюрализм и равенство. Второе ведь должно сильно ограничивать первое. Здесь требуется коллективная организация, сплошь ограничивающая автономию индивидов и групп.

Далее, гегемонистский проект радикальной демократии противоречит хабермасовскому проекту демократии, выстроенной на рациональном консенсусе (рефлексивная демократия). Здесь различные идентичности тоже соединяются для общего дела, но это прагматический стратегический союз. Каждое движение должно сохранять свою автономию, покуда это совместимо с общим проектом. Но при этом, как только одно из них делает попытку заполнить "пустое место власти", оно становится террористическим (по Лиотару), идет но пути исключения других проектов, практика которых противостоит практике, принятой в этой сконструированной общности. Полученная таким образом власть исключает альтернативные практики. Но она не тоталитарна, ибо она необходима для создания условий, благодаря которым индивиды способны контролировать свою жизнь. Таким образом, радикальная демократия невозможна без власти. Радикальная демократия есть гегемонистский проект. Проект завоевания власти. Но как только эта власть получена, она начинает диктовать условия свободы, и те группы и те индивиды. которые не принимают эти условия, должны быть подвергнуты эксклюзии. Диалог опять заменяется на монолог власти. И, хотя речь идет о плюрализме, о многих идентичностях ( здесь предполагается "мультикультурный подход" - т.е. сосуществование культур на базе западного идеала равенства), там, где практики не соответствуют этому идеалу, они должны подавляться.

Получается так, что обе рассмотренные теории (Хабермас и радикальная демократия) культурно специфичны, т.е. основаны на западном видении политического сообщества. У Лакло-Моффе речь идет, так сказать, о смене гегемонии и об исключении тех, кто не принимает идеала равенства, у Хабермаса - об исключении тех, кто не способен коммуницировать посредством рациональных аргументов. Но в обоих случаях это - "эксклюзионные" проекты, не способные уловить и включить в себя характерный для постмодерна плюрализм дискурсов.

Идея глобального демократического правления (Хелд)

Вопрос о том, как сделать глобализацию демократической, это не праздный вопрос: мы видели, что те концепции, которые мы рассматривали, не являются демократическими ибо они - культурно-специфичны, т.е. имеют дело с эксклюзией не-западных форм, укоренены в западной традиции. Дэвид Хелд (Held) ставит задачу формирования космополитического демократического правления.

Правление - не правительство. Правление (governance) здесь - регулирование политической, социальной, экономической деятельности без наличия формального управляющего органа. Концепция Хелда - это теория космополитического демократического правления, это идея демократизации политических институтов поверх границ национального государства. Суть ее: реконструкция уже существующих политических институтов на интернациональном и транснациональном уровнях, чтобы сделать их одновременно и более глобально ориентированными, и более демократичными.

Цитата: [D.Held. Democracy and Global Order, 1995, p. 267]

"Роль и место демократической политики должны быть переосмыслены применительно к ряду пересекающихся локальных, региональных и глобальных процессов. В последних должны быть выделены три аспекта:

(1) способ, каким экономические, политические, правовые, военные и культурные взаимосвязи меняют природу, объем деятельности и возможность национального господства "сверху" в той мере, в какой его возможность воздействия ставится под вопрос и в некоторых сферах уменьшаются;

(2) способ, каким региональные и глобальные связи создают цепи взаимосвязанных политических решений между государством и его гражданами, изменяя  природу и динамику самих национальных политических систем;

(3) способ, каким локальные группы, движения и национализмы соотносят себя "снизу" с национальным государством, как представительной и рациональной властью".

Здесь еще раз надо подчеркнуть: речь не идет о глобальном правительстве, а именно о глобальном правлении.

Почему?   И в чем здесь разница?

Глобализация уменьшает, как мы уже говорили, автономию и суверенитет национального государства. Но суверенитет национального государства, как он понимается в либеральных демократиях, - это суверенитет народа. Народ - источник власти. Поэтому если автономия и суверенитет национального государства уменьшаются в ходе глобализации, то уменьшается и суверенитет народа, то есть, так сказать, степень либеральной демократии. Поэтому бессмысленно было бы идти к глобальному "правительству", просто увеличивая территорию действия демократических институтов, т.е. создавая транснациональную "государственность", считает Хелд, а нужно думать о совершенствовании существующих институтов и приспособлении их к реальным национальным государствам.

Задача глобального правления - оптимальное перераспределение власти и ответственности между разными уровнями правления и выработка правовых норм, гарантирующих демократические права. Конкретно это означает реформирование отношений, реформирование конституций с учетом прав человека.

Кроме того, Хелд выдвигает идею превращения ООН в мировой парламент, имеющий право принимать законы в областях, относимых к сфере ее ответственности, и реализовывать эти решения, может быть даже с применением военной силы. Это предполагает пересмотр устава ООН. Эту идею можно оценить как своего рода попытку институционализировать "косовскую" модель взаимоотношений суверенного государства и мирового сообщества.

В то же время у Хелда предполагается усиление региональных аспектов. Решения должны приниматься как можно "локальнее". Наконец, он предлагает транснациональные референдумы, где это необходимо.

Национальное государство им не игнорируется. Оно просто становится одним из игроков в глобальной политике. Оно делится суверенитетом с другими, но не просто его отдает, а получает взамен возможности большего контроля над процессами, происходящими как внутри, так и вовне его границ. Оно даже получает больше власти, чем ранее, так как путем международных переговоров и соглашений может регулировать глобальные процессы, которые иначе ему недоступны.

Таков идеальный образ world governance.

Критика концепции Хелда

Во-первых, Хелд предполагает как бы добровольную "сдачу" национальных государств и переход их к новой политической системе. В реальности же в нынешнем смутном мире более вероятны конфликты, чем взаимодействия, и государства рассматривают друг друга скорее как потенциальных противников, чем партнеров. Поэтому при отсутствии какой-то наднациональной структуры (типа мирового правительства), располагающей силой для навязывания решений, мировое правление невозможно. А такое государство по определению перестает быть демократичным.

Во-вторых, не всякое национальное государство будет готово признать над собой такой порядок. Зачем, например, США, которые тратят на оборону больше, чем 10 следующих за ними стран, режим мирового демократического правления, если при нем они как государство станут иметь меньше власти.

В-третьих, готовы ли транснациональные корпорации к такому режиму, то есть, готовы ли они согласиться с большим контролем, чем до сих пор. Глобализация предполагает открытие рынков, конец протекционизма, а это отнимает у правительств возможность контроля над их собственной экономикой. Это привело к кризисам в России, Юго-Восточной Азии, Бразилии. Такая дерегуляция выгодна транснациональным корпорациям. В случае же хелдовского мирового правления, ТНК утрачивают свободу действий, руки у них оказываются связанными.

Все это показывает, что в схеме Хелда много утопичных элементов.

 

15