yandex rtb 1
ГоловнаЗворотній зв'язок
yande share

Университеты Биржевого Спекулянта

Висячая мостовая

Висячая мостовая и сегодня бежит, словно ручей, из Брайтона, легко огибая гандбольные площадки, вдоль Аквариума, уходя к чудесному Кони-Айленду. Над всей этой местностью доминирует старая парашютная вышка времен Мировой выставки 1939 года, словно древний сим­вол вселенной. За бесконечной лентой висячей мостовой медленно садится солнце. Последняя золотая вспышка. Скоро над людскими толпами, волнами и думами об ут­раченном времени останется лишь мерцание светящейся диадемы Кони-Айленд.

Привычка смотреть на тех, кто выше, украдкой, сты­дясь собственных взглядов, нередко характерна для мел­кой сошки. Во многих воспоминаниях и рассказах о Брук­лине упоминается о подглядывании снизу через щели ви­сячей мостовой или из-под детских горок. Это яркая часть жизни истинного бруклинца.

«Я бежал за светом, струившимся из щелей [под план­ками висячей мостовой], затевал с ним игры — перекры­вал его, бросал в него песком... Устав от этого, я прини­мался перебегать между опорами, с колотящимся сердцем глядя вверх, в узкие щели между досками, выслеживая леди, пренебрегавших нижним бельем, словно индеец до­бычу» (Норман Ростен, «Под висячей мостовой»).

Подглядывание было еще не самым худшим видом про­ведения досуга, о чем свидетельствует следующая цитата:

«Под этим укромным миром, ограниченным нарядной мостовой, творились другие, более интимные дела. Для них нужны были тень и уединенность, недаром место под мо­стовой называли «нижним отелем» (Эллиот Вилленски, «Когда Бруклин был всем миром»),

Семейная хроника хранит предание о том, как Арти застал юного члена семьи (нет, не меня) в интимных уп­ражнениях со взрослым человеком. Арти избил старшего партнера до полусмерти.

Я не обладаю физической силой Арти. Но когда броке­ры, приняв заказ от моих клиентов, «устраивают» сделки в интимном полумраке своих офисов, а не в торговом зале, мне нередко стоит больших трудов не хлестнуть их резким словом.

 

Подглядыванием я не занимался. Уже ребенком я нахо­дил это унизительным. Сегодня, когда половина дилеров и трейдеров в мире строят догадки о планах Джорджа Со­роса и «Дрим Тим» («Команды Мечты»), для меня этот нездоровый интерес — лишь разновидность рыночного подглядывания. Чем подслушивать разговоры, рыться в корзинах для мусора, трепетать от телефонных звонков, расставлять в лифтах шпионов, посещать лекции гуру и совершать паломничества к Дельфийскому оракулу, луч­ше бы этим людям выйти на свет божий и заняться полез­ным для здоровья делом.

Вокруг висячей мостовой располагались семьи, отды­хающие после работы люди и те, кто не собирался рабо­тать никогда. Почти обнаженные, разомлевшие, они плес­кались между влажными теплыми скалами и грелись на песке. В День Независимости 4 июля, если светит солнце, три миллиона отдыхающих на пляже в две квадратные мили — это многовато, но всегда найдется место для еще одной парочки.

Небо над серебряными водами может мгновенно по­темнеть. Внезапный ливень или ледяной ветер — и с пля­жа хлынет толпа. Большинство пережидает ненастье под сводами висячей мостовой, дрожа и отряхиваясь от песка. Другие растекаются по улицам Бруклина, спеша домой в свои крошечные квартиры в огромных домах броского мавританского стиля, где вестибюль украшают гордые па­русники. Я в таких случаях пользовался возможностью про­дуть пару пятицентовиков в игральном автомате ближай­шего кафе.

Зимой множество людей, закутавшись от ветра, воссе­дало на пляжных стульях. «Моржи» плескались в океане. Мои родители играли в теннис под защитой высоких бе­тонных стен гигантского пустого бассейна.

 

Приливы и отливы Брайтона

Брайтон-Бич, как большинство прибрежных районов, пережил множество приливов и отливов удачи. На рубеже веков это был район, где селились вышедшие на покой богачи. Помимо прочих достоинств, Брайтон был миро-

вой столицей лошадиных бегов, здесь находилось три ип­подрома — Шипсхед-Бей, Грейвсенд и Брайтон-Бич. В элит­ных отелях «Брайтон-Бич», «Манхэттен-Бич», «Ориентал» готовы были исполнить все прихоти богатых постояльцев. Отель на Кони-Айленд «Фелтман Оушн Пэвильон» имел девять разных ресторанов (в одном из них были изобрете­ны молочные сосиски), и в каждом играл оркестр. Знаме­нитые биржевые спекулянты — Бриллиантовый Джим Брэди, семейства Вандербильт и Бельмонт, Леонард Дже­ром — по вечерам совершали моцион по висячей мосто­вой, а потом рысаки уносили их на изысканный ужин, к рябчикам и шампанскому. Эстрадные звезды Джимми Дюранте и Эдди Кантор царили в мюзик-холлах, пере­полненных праздной публикой.

Конец этой эпохи положило запрещение азартных игр в 1910 году. На месте ипподрома вначале построили шос­се, потом жилые дома. С тех пор Бруклин знаменит рекор­дными темпами возведения жилья.

Демократизации Брайтона способствовал автомобиль. Богатые теперь могли селиться в более уединенных мес­тах. Прямая ветка метро в 1920 году давала доступ про­стому населению района к собственному пляжу. Поездка на метро, арбуз, сосиска — все это было по пять центов. Из «рая для богачей» Брайтон превратился в «пятицен­товую империю». Каждый солнечный уик-энд на метро к пляжу устремлялись миллионы людей. Главное, что им было нужно, — купальни. К концу «ревущих двадцатых» на Брайтоне было 30 купален, и все их соединяла вися­чая мостовая.

Под прямым углом к пляжу шли ряды деревянных и металлических опор высотой до 30 футов. Над ними — ста­рые деревянные платформы наземных линий метро Брай­тон-Бич и Кони-Айленд. Бунгало и дома, расположенные по соседству, сотрясались от грохота: каждые десять ми­нут на Кони-Айленд и обратно в Манхэттен шли поезда.

Внизу вдоль проносящихся поездов полосой тянулись лотки с фруктами, кондитерские, магазины деликатесов, рестораны и магазины уцененной одежды. Приливы и от­ливы в этих магазинчиках регулярно повторялись каждые три года, от стопроцентной занятости до девяностопро­центного простоя. Сегодня Брайтон в основном населяют

эмигранты из России, и его называют «маленькой Одес­сой», но магазины по-прежнему привлекают покупателей.

Худший в истории крах рынка в 1929 году повлек за собой Великую депрессию, которая продолжалась до 1946 года и в очередной раз отбросила Брайтон назад. Отец моего отца, Мартин, потерял все в годы депрессии. В «ре­вущие двадцатые» он спекулировал недвижимостью и ак­циями в размере 5% рыночной стоимости своих капиталов. Как и очень многие, он устоял при первом звонке, когда индекс Доу упал на 200 пунктов в ноябре 1929 года. В мае 1932 года, после сильных колебаний в течение года, Доу рухнул еще на 75% — до отметки 50. Мартин был разорен полностью. Вся его жизнь после этого была донкихотством, непрестанными поисками шанса, благодаря которому он смог бы снова подняться. При этом он бдительно опере­жал попытки взимания квартирной платы. Вполне соот­ветствует его образу тот факт, что в качестве утешения он прочел и выучил наизусть «Дон Кихота» в оригинале. Это таких людей, как он, называли «дохлыми утками».

Его сага — обычная история обитателя Брайтона. Пе­ременив множество квартир, он наконец обосновался со своей женой Берди на Первой улице Брайтона. Это пос­ледняя улица на границе Брайтон-Бич и Кони-Айленд. Их квартира площадью менее 40 квадратных метров сто­ила 25 долларов в месяц. Я вырос, имея перед глазами пример изменчивости фортуны в своей собственной се­мье. По-моему, вполне естественно, что в своих спекуля­циях я предпочитаю играть в обороне.

 

8